Глава 6. Как можно следовать за Рудольфом Штайнером

RUDOLF-STEINER.RU

Библиотека
антропософского движения
   
Главная

Авторский раздел

Именной каталог

Г. А. Бондарев

РОЖДЕСТВЕНСКОЕ СОБРАНИЕ 1923-2005

Глава 6. Как можно следовать за Рудольфом Штайнером

Глава  6.              Как можно следовать за Рудольфом Штайнером


Умение понять P.C. и найти к нему правильное отношение неразрывно связано с умением следовать за Рудольфом Штайнером. Проблема эта первостепенного значения, но в антропософской среде мы в отношении ее на каждом шагу встречаем лишь две большие односторонности. В них люди, причастные к Антропософии, сошлись в два, как кажется, несоединимых лагеря. Различия между ними необыкновенно велики по той причине, что коренятся они, по сути, в Самим Богом предопределенных различиях между типами людей. В наше время их пора уже преодолевать, приводить к синтезу с помощью индивидуального начала, но, видимо, как раз потому они часто и приобретают резко выраженный односторонний характер.


В антропософской среде представителей одной из тех односторонностей можно назвать радикальными авелитами, а другой — радикальными каинитами. Они-то, повторяем, и сошлись в два больших лагеря, за пределами которых можно встретить лишь единичных антропософов или несколько антропософов вместе, соединенных узами личной дружбы, часто не любимых и гонимых теми "гегемонами" — антиподами.


Иной идеалист возразит нам: группе присуще групповое сознание, в нашем же Обществе все строится на индивидуальном принципе. Но, говоря так, он глубоко ошибется, принимая желаемое за действительное. Именно синдром группового сознания губит всю антропософскую жизнь, поэтому исключительно важно познать его происхождение и природу. Не подверженных ему людей в антропософской среде крайне мало, да и те либо молчат, отчаявшись хоть как-нибудь помочь делу, либо их голоса заглушает невнятный шум массы, прорезаемый порой вскриками "освобождающейся" низшей астральности.


Представителем радикальных авелитов и, несомненно, самым впечатляющим их выразителем является Сергей О. Прокофьев. Поэтому желающий понять их должен внимательно исследовать плоды его ума. Их довольно много. Мы возьмем лишь то, что относится к теме нашего исследования. Особенно примечательна, даже симптоматологична в этом смысле его, появившаяся в первом номере "Еженедельника" за 2004 г., статья, которая называется "Доверие из свободы".


Когда читаешь ее, то невольно думаешь про себя: как жаль, что он так категорически отверг книгу Ирины Гордиенко о его творчестве.( 14 ) Фактически, она поднесла ему великолепное зеркало, и нужно было в него непременно посмотреться, ибо большие возможности для самопознания, для объективации низшего "я" открылись бы ему тогда. Ведь даже Папа римский, как говорят, имеет своего имиджмейкера. Ну не ангелы же мы, в конце концов! Но Прокофьев этого не сделал, и названная статья показывает продолжающийся рост того, от чего он должен был бы освободиться в своих книгах еще 10—12 лет тому назад. Но, видимо, то его судьба — быть воплощением типа большой группы людей, нашедших в нем своего кумира, а Антропософию ведущих к упадку, часто не ведая о том.


В своей статье он ставит себе задачу защитить Рудольфа Штайнера от людей, видящих смысл своего существования в том, чтобы на весь мир демонстрировать неуважение к Рудольфу Штайнеру. И можно подумать, что за благородное дело взялся Прокофьев. Но, как уже давно можно было заметить, всякий раз, когда он берется защищать Антропософию, его дух функционирует подобно замерзшим на сильном морозе рукам. Его аргументы звучат невнятно, непоследовательно, он не способен схватить суть дела, да к тому же вместо одних всегда наговорит других, собственных, глупостей. И делает он все это присущим ему одному способом, который можно назвать отрицательной или вывернутой наизнанку гениальностью. Создается впечатление, что не он управляет ею, а она им, и не столько управляет, сколько помыкает. Посмотрим еще раз, как это происходит.


Прокофьев пишет: "Когда я более тридцати лет тому назад (сейчас ему 50) встретил Антропософию, то для меня на переднем плане стояло не то, что Рудольф Штайнер породил как грандиозные, новаторские идеи в разных областях жизни, например, в педагогике, искусстве, медицине и сельском хозяйстве. Ибо это ставит его "лишь (что означают эти кавычки, мы не знаем. —Авт.) рядом со многими другими (подч. нами. —Авт.) значительными индивидуальностями XIX и XX веков. ... это не было тем, что действительно повело меня к Рудольфу Штайнеру".


Когда осознанно читаешь подобные вещи, то чувствуешь, как опускаются руки, мысль и язык перестают повиноваться. Так действует "обратная" гениальность. Однако пересилим себя и разберемся во всем по порядку.


Начнем с того, что более 30 лет тому назад Прокофьеву было менее 20 лет. И в силу не только молодости и неопытности, но и по иным причинам, то, что выступило для него тогда "на переднем плане", не могло даже еще существовать в его сознании. Хотя бы потому, что он тут же пишет: "Когда я ... встретил антропософию". Умозаключения о том, что у Рудольфа Штайнера неповторимо, а что как у "многих других", невозможно сделать при встрече с Антропософией. Они даются в результате продолжительного изучения не только ее, но и всей истории культуры и цивилизации, а также нашего времени. И если бы Прокофьев такую работу проделал, то более чем через 30 лет после встречи с Антропософией он бы понял, что у Рудольфа Штайнера нет ничего, что "ставит его "лишь" рядом..." и т.д. [* А если это не так, то должны ли мы думать, что Рудольфа Штайнера как творца эвритмии, следует поставить "лишь" рядом с Айседорой Дункан, как творца Гетеанума — рядом с Карбюзье, как творца Вальдорфской педагогики — рядом с Яном Коменским и т.д.?]


Нельзя пройти и мимо того факта, что в начале 70-х годов, когда Прокофьев встретил Антропософию, в России существовали лишь машинописные копии переводов немногих циклов лекций, изданных на немецком языке в 10—20-е годы. Составить по ним представление об антропософской медицине, искусстве и т.д. было никак невозможно. Немецким же языком Прокофьев тогда не владел. Мы знаем об этом, поскольку в то время он пришел в единственную антропософскую группу, существовавшую в те годы в Советском Союзе (исключение составлял только Таллин), которую нам удалось организовать с несколькими духовно ищущими молодыми людьми.


В советской изолированности, в 17—18 лет "понять", что Рудольфа Штайнера можно поставить в один ряд с кем-то и т.д. — да этого и в Европе в то время еще никому в голову не приходило: ни "друзьям", ни врагам Антропософии. Это придумано радикальными каинитами в наши дни. Прокофьев просто идет с ними на компромис, да еще пытается отнять у них пальму первенства.


Нам придется лишь повторить все уже сказанное, если мы захотим прокомментировать то, что стоит у Прокофьева в следующем абзаце: "В то же время, мне стало (было) тотчас же совершенно ясно (подч. нами. — Авт.), что Рудольф Штайнер как посвященный не подходит ни к какому месту в современной цивилизации..." Это в 17 лет, "когда (он)... встретил антропософию"! [* Правда, в своей автобиографии, опубликованной лет 15—20 тому назад, он пишет, что Антропософию он встретил не то до 12, не то до 10 лет. Но с этим мы позволим себе всерьез не считаться.]


Но "обратная" гениальность Прокофьева идет еще дальше. Он пишет: "Решающим для меня было то, что в Рудольфе Штайнере в первый раз в мировой истории действовал открыто среди людей посвященный такого ранга и именно такой (мы воспроизводим стиль подлинника. —Авт.), который свое посвящение основал на современнейших силах нашего времени, т.е. который духовный мир с такой ясностью и точностью смог исследовать и описать, как обычный ученый природу". Каковы обобщения! И они, не забудем, стали ему "тотчас же совершенно" ясными. При этом мы вновь слышим старую песню о том, что всё совершалось "через" Рудольфа Штайнера. Интересно бы знать, кто был тот посвященный, который действовал "в Рудольфе Штайнере"? [* Указывая на все это, мы понимаем, что кто-то может укорить нас, говоря: Ну что ты делаешь тут проблему? Всякому ясно, что молодой человек выражается неряшливо. Но это ли главное? Ты смотри в корень! Мы отвечаем: кто хочет "смотреть в корень", пусть прочтет книгу Ирины Гордиенко.]


Признаемся честно, нам и после 40 лет работы с Антропософией не ясно то, что Прокофьеву с самого начала "тотчас же совершенно ясно" стало. И потому мы спрашиваем его: хочет ли он сказать, что тот посвященный "в Рудольфе Штайнере" был "такого ранга и именно такой", что стоял выше, скажем, Заратустры или Илии-Иоанна, также выступавших "в мировой истории" открыто? Если да, то не мог бы он это как-то доказать или объяснить?


А как понимать, что тот "посвященный" "основал" свое посвящение на "современнейших силах", если это выразилось лишь в том, что он точно, как ученый, "исследовал" духовный мир? А что, Христиан Розенкрейц, Майстера "Белой Ложи человечества" переживают духовный мир в некоем тумане? Да и сам Рудольф Штайнер говорил, что были в его время и другие посвященные, видевшие в сверхчувственном то же, что и он, но не желавшие увиденное облекать в понятия, поскольку это очень мучительная работа.


Но, да будет известно Прокофьеву, что основная заслуга самого Рудольфа Штайнера как посвященного состоит в том, что он был первый, кто науку посвящения "основал" на теории познания. То есть главная его заслуга заключена в его, скажем, специальных, гетеанистических и философских трудах, которые Прокофьев отодвигает на задний план.


Этим достоинством науки посвящения, созданной Рудольфом Штайнером, пронизано и все то, что он дал для прикладных сфер деятельности: педагогам, врачам, эвритмистам, социологам, математикам и др. [* Врачам, например, он дал сложный комплекс медитативных упражнений и советовал делать их по 12 раз в день, говоря, что врачи, в силу практической необходимости имеют право раньше других воспринимать эфирное тело.] Поэтому едва ли не любой вид человеческой деятельности может стать благодаря Антропософии путем посвящения. Это ли ставит Рудольфа Штайнера "лишь рядом с многими другими"?


Делая акцент на том, что "в Рудольфе Штайнере" действовал посвященный, Прокофьев и проблему следования за Рудольфом Штайнером свел к отношению: оккультный учитель — оккультный ученик. А из этого заключил: "Итак, ныне имеется единственный путь, который может нас вести к Рудольфу Штайнеру, — это непосредственное ученичество у него". Это звучит подобно тому, как если бы ап. Павел на вопрос: какой путь ведет ко Христу? дал бы такой ответ: Станьте как боги, это единственный путь.


Стать "непосредственным" учеником у Рудольфа Штайнера в сверхчувственном мире, объясняет нам Прокофьев, сравнительно несложно. Нужно лишь "серьезно постараться" ступить на путь, "который он нам ... точно описал". Кому это утверждение Прокофьева кажется правдоподобным, мы ничего и доказывать не станем. Но сами мы твердо уверены в том, что все содержание Антропософии — это не "байты" информации и не инструкции по обретению ясновидения, а семена знания, которые нужно еще уметь взрастить. Да, Рудольф Штайнер рассказал нам о многом, но почти на каждом шагу нас в этих сообщениях, словно ученика древних Мистерий, встречает сфинкс и загадывает загадки. При этом он говорит нам: Если вы не научитесь их разгадывать (а для этого нужно овладеть методом Антропософии), то останетесь не более,


"чем тень обманности своей".


А Рудольф Штайнер разъясняет: современный Учитель посвящения не должен ни о чем давать ученику полного знания. Ибо это сделало бы последнего несамостоятельным, несвободным. Многое  Учитель должен оставлять ему на свободное додумывание. С этим правилом считались даже в Мистериях древности. Поэтому Иерофант в них говорил с учеником языком загадок.


Познать науку посвящения Рудольфа Штайнера — это тяжелый труд длиной в десятилетия. И это труд исследователя всего наследия Рудольфа Штайнера. Книга "Как достигают познания высших миров?" — одна из наиболее загадочных. Ключ к ее разгадке дан в "Истине и науке". Но кто до сих пор попробовал этим ключом ее открыть? А что касается "непосредственного ученичества", то это большая честь и милость. Их нужно сначала заслужить и терпеливо ждать: ждать молча.


Знает ли обо всем этом Прокофьев? Судя по его сочинениям — нет. В то же время, он совсем прозрачно намекает, что уже удостоен того "ученичества", имеет общение с Рудольфом Штайнером на сверхчувственном уровне. Что же следует из этого? По всей видимости то, что у Прокофьева "брюшное ясновидение" (см. об этом лекцию от 1.5.1915.). В то же время, повторяем, он выразитель типа очень большой группы людей. Обдумаем это, и нам станут ясны истоки современного кризиса в ВАО. Пребывая 80 лет в ветвях в состоянии мистического самоублажания и ничегонеделания, многие антропософы заскучали по "живому", ну хоть какому-нибудь, сверхчувственному опыту. И поэтому теперь широко открывают врата всякого рода парапсихологии. Масса антропософов стала подобной последователям Раджнеша, Кришнамурти, Муна и т.п.


Все, что говорит Прокофьев, содержит в себе мираж истины, и он грозит душе энтропией. Проповедуемое им — это положительность душевного сна. Он утверждает, что нас сближает с Рудольфом Штайнером "тропа благоговения". Но в каком смысле следует это понимать? В том ли, какой, например, имеет в виду Кришнамурти в своей книге "У ног учителя"? А главное, что по этому поводу думает сам Рудольф Штайнер? Адельхайд Петерсен вспоминает, как во время какого-то тяжелого объяснения с антропософами один из них начал успокаивать его, говоря, что все его уважают и он может в этом не сомневаться. "И тогда Рудольф Штайнер рванулся со своего места и голосом, полным гнева и отчаяния, воскликнул: "Я не хочу быть уважаемым! Я хочу быть понятым!""


Нет, мы не хотим этим сказать, что к Рудольфу Штайнеру следует проявлять неуважение, как на этом настаивают радикальные каиниты. Мы просто знаем, что уважение и благоговение неизбежно  рождаются из понимания Рудольфа Штайнера. И они тем больше, чем глубже понимание. Настаивать на них без понимания означает идти путем Кришнамурти, а не антропософа.


Прокофьев предлагает нам "с любовью" "углубиться" в "достоинства" Рудольфа Штайнера. В своем логическом целомудрии не ведает он, что тем самым провоцирует вопрос о "недостатках" Рудольфа Штайнера. Так ментальностью радикальных авелитов вызываются циничные выходки радикальных каинитов. Это закономерно.


В своей апологии позитивности, за которой таится лишь нежелание обременять себя проблемами, Прокофьев подходит к моменту, где и сам чувствует, что "хватил" лишнего, "перегнул палку". И чтобы спасти свое авторское лицо, делает такое примечание: "Сказанному не противоречит, что также и Рудольф Штайнер должен был иногда критиковать. Но большей частью он пытался дело лишь характеризовать или ставить духовнонаучный диагноз. В редких случаях он говорил критически, но таким объективным образом, что его слова были как голос мировой справедливости. И только если это было абсолютно необходимо, он пользовался действительной критикой. Но все-таки как посвященный он мог ее оккультные следствия в духовном мире изгладить".


Сжавшись внутренне, с чувством мучительного стыда мы, читая это, спрашиваем себя: сколько умных, но не таких добрых, как Прокофьев, людей, набредя на его "игру в куличики", скажет себе: Ну, если беседы с д-ром Штайнером в сверхчувственном мире приводят к таким результатам, то стоит ли к ним стремиться?


А как относится Прокофьев к самокритике? Судя по тому, как он проявляет себя, — крайне отрицательно. В написанное он тут же влюбляется, а любимое не судят. Тут бы вмешаться тем, кто все это публикует. У них ведь есть одно объективное право на цензуру: не публиковать ничего, что ниже минимального научного и художественного уровня. Но они блюдут иное кредо: чем хуже, тем лучше!


Когда же речь заходит о критике других, то Прокофьев в таких случаях не так уж невинен. Правда, свою критику он подает на уровне, не ниже того, какой он открыл у Рудольфа Штайнера: на уровне "диагноза" и "голоса мировой справедливости". Вот как это у него выглядит: "Чтобы из по-праву вызывающей озабоченность ситуации, в которой находится сегодня Антропософское Общество и растущее антропософское движение, найти путь, ведущий в будущее, необходимо прежде с почти врачебной фактичностью и объективностью (т. е. следует понимать не в переносном, а в прямом медицинском смысле. — Авт.) понять симптомы болезни (поскольку же речь идет о духовном обществе, а не о группе людей физически вредной профессии, то "болезнь" та может быть только душевной, психической (?); ведь не имеет же в виду Прокофьев, что члены Общества и движения поголовно страдают от гастрита, нефрита и т.п.?) и затем поставить правильный диагноз".


Нет нужды объяснять, что свой "диагноз" Прокофьев намеревается поставить всем, кто думает иначе, чем он, кто не желает следовать его "генеральной линии". ... Ну а тогда остается лишь сказать...


Солидаризируясь с неким Петером Зельгом, Прокофьев заключает: "Не Антропософия и не Рудольф Штайнер несвоевременны, но истинное основание болезни лежит в нас, в антропософах во всем мире". Это "в нас" — прием чисто риторический; себя-то Прокофьев к этим "душевно больным", уж точно, не причисляет. Нет, это все те "во всем мире", кто, даже следуя за ним, следует не так, как надо.   (Любопытно также, как формулирует Прокофьев свой приговор-диагноз логически.)[* Случайно ли это, что один из вождей ВАО в заключение своей деятельности объявил, что все мы сидим "в оккультной тюрьме"; теперь другой нам, сидящим за оккультной решеткой, ставит диагноз: все душевно больны? Должно бы, наконец, стать все это поучительным для тех "во всем мире", кто жить не может без харизматических вождей. Члены ВАО если и "больны", то лишь в том смысле, что "наглотавшись" всякой лжи, отравили ею свое сознание. Чтобы "излечиться", им нужно всего лишь проснуться, стать бодрственными, самосознающими личностями, подвергающими все, что им навевают сладкоголосые вожди, контролю Я.]


Мы, отстаивая право на критику, в данном случае выступаем против такой, по сути, оскорбительной, огульной и высокомерной критики. Мы полагаем, что критическое сознание видит свою основную задачу в том, чтобы все воспринятое как внешне, так и внутренне, как чувственно, так и сверхчувственно, встречать в Я, т.е. быть я-сознанием. Так думаем мы, но нам энергично возражают: —А что скажешь ты об одном руководителе ветви в Германии, который сделал такое объявление: "Нам выпала большая честь, мы будем иметь счастье слушать доклад г-на Прокофьева"? Как администратор, он должен был даже по долгу службы ту статью прочесть. — М-да, в этом случае придется, кажется, признать, что Прокофьев в том своем суждении прав.


Если бы Прокофьев, изучая Антропософию, историю АО, его теперешнюю жизнь, делал это, то не стал бы призывать тех, кому он поставил такой страшный диагноз, к "свободному сотрудничеству" с Рудольфом Штайнером в духовном мире, ибо даже те, кому посчастливилось его диагноза избежать, не знают, что такое свобода в сверхчувственном мире, где одни существа "состоят из" других.


Читая духовнонаучно, т.е. с участием "я" о том, что одним из главных свойств души сознательной Рудольф Штайнер называет благоговение, Прокофьев, далее, понял бы, что это семя познания еще нужно взрастить, размышляя о том, что душа сознательная многогранна: она и познающая, и социальная, и религиозная, и эстетическая, и оккультная. Овладевая созерцающим мышлением, эта душа нуждается в благоговении как любви к объекту познания, чтобы мочь отождествиться с ним. В таком познании она может стать на путь посвящения. Как социальная, она нуждается в том, чтобы интересы человечества переживать как свои личные. И благоговеть перед этим не нужно.


Вопросы, бесконечный ряд вопросов рождает в нас Антропософия. [* Одну священницу Общины Христиан в Москве спросили, как она относится к Рудольфу Штайнеру? Она ответила: "Да ну его! У него на одной странице стоит одно, а на другой — противоположное!" И то была умная женщина, "миссионерка"]. Решая их, мы следуем за Рудольфом Штайнером. Решать же их можно не абстрактно, а всем многочленным человеческим существом. Пользуясь при этом критическим сознанием, мы совершаем некоего рода духовный обмен веществ с окружающей идеальной средой, и так постелено делаем познанное своим: мы вырабатываем его себе, как это имеет место и при обмене веществ, из сил собственного Я. А тогда и сам познающий становится другим — индивидуально более развитым. Но именно от такого следования за Рудольфом Штайнером отказываются радикальные авелиты.


* * *


Теперь обратимся к радикальным каинитам. Заметим попутно, что мы не ведем речи о нормальных авелитах и каинитах — двух типах людей, глубоко укорененных в эволюции мира и человека. Это, скажем, некая объективная реальность со своими задачами развития. Но в развитии то и дело возникают односторонности. Они-то и создают проблемы.


Для лагеря радикальных каинитов в ВАО характерно то, что у него нет одного выдающегося выразителя. Имеется ряд авторитетных идеологов, созданющих время от времени жупелы суеверий и предрассудков, зная, конечно, хорошо ментальность своих подопечных, а в остальном едва ли не каждый из них, начиная от фон Платона и кончая Хайстеркампом, старается хоть каким-нибудь способом заявить о себе (в рамках, разумеется, заданной ему программы).


На каждом шагу также и этот тип людей создает для Антропософии смертельные опасности, но если исходить из духа времени, то нужно будет признать, что радикальный каинит в большей мере соответствует ему, чем радикальный авелит. Рудольф Штайнер говорит, что свобода невозможна вне интеллектуалистической культуры. Жизнь же интеллекта вся соткана из отрицания. И, вполне понятно, крайне сложно допустимую меру того отрицания не переступить, не начать отрицать ради одного лишь разрушения.


Современный каинит как таковой — это человека низшего"я" и души рассудочной. Мы знаем, что такие люди появились уже в греко-латинскую культуру. Из их среды вышли царь Эдип и Иуда Искариот. В древне-римский период истории они уже сумели создать мощную цивилизацию, которая пала из-за их противоречий с радикальными авелитами, примирить которые в ту пору не было никакой возможности.


Позже, в X, XI, XII веках, я-люди выступили как провозвестники эпохи души сознательной. Это были средневековые рыцари, которые во всем (вплоть до склонности к грабежу и разбою) проявляли себя крайними индивидуалистами. Такой человек чувствовал себя самодостаточным существом, но постояно испытывал потребность все вновь и вновь убеждаться в этом. Ведь даже человек низшего "я" — это потенциально вид в себе. И, как вид в природе, рыцарь встречал другого я-человека как конкурента в "межвидовой" борьбе: не в плане владения (хотя и это играло свою роль), но, в первую очередь, в плане иерархичности: кто самодостаточнее, тот должен стоять выше, а другие быть ему вассалами. Он был всегда готов с оружием в руках (хотя бы на турнире) отстаивать свой суверенитет.


Позже, с приближением эпохи гуманизма, я-сознание начало  охватывать широкие слои ремесленников, крестьян. Былая страсть к поединкам трансформировалась в жажду религиозной и гражданской свободы, а аристократический принцип начал перерождаться в свою противоположность: в демократический принцип. Европу охватили религиозные войны, расколы, а потом и революции. Едва ли не каждый начал чувствовать себя Гецем фон Берлихенгеном.


Еще позже, когда культурный процесс начинает доминировать в сознании людей, дух старого рыцарства оживает в творческой индивидуальности. Гец метаморфизируется в Сервантеса.


В своем творчестве гениальный человек стремится дать открыться Я высшему и, так сказать, под его "сенью" обрести духовное господство над людьми, покоряя их плодами своих вдохновений. Поэтому он стремится придать им характер универсальности, завершенности. Так, претендующий на создание философской системы, должен соответствующим образом высказаться в области и теории познания, и логики, и истории философии, философии права, философии религи, этики. И все это свести в единую систему.


Такова внешняя сторона новой "межвидовой" борьбы рыцарей искусства и науки (а также и религии). Но у нее есть и внутренняя сторона. Ее образуют личные переживания тех, кто претендует на собственное творчество. Их можно, примерно, выразить в следующих словах, которые один говорит себе, созерцая творения другого: если я целиком подпаду их обаянию, то это парализует мои собственные творческие потенции.


Творящий из Я испытывает ныне желание всех людей сделать поклонниками своего творчества, таланта. Он подобен в этом отношении пророку. Он уверен, что способен всех людей накормить "пятью хлебами" своих творений. Поэтому он невольно, даже инстинктивно отрицает способность других "питаться на свой счет".


Особенно показательна в этом смысле история отношений между Вагнером и Ницше. Сначала эти две гениальные индивидуальности неудержимо повлекло друг к другу. Но довольно скоро обнаружилось, что Рихард Вагнер видит главную задачу творчества Фридриха Ницше в том, чтобы тот изъяснял миру глубинный смысл и тайны его (Вагнера) творчества. А Ницше почувствовал, что если он покорится обаянию гения и личности Вагнера, то сам ничего не создаст. Поэтому он должен пойти с Вагнером на "поединок" и восторжествовать в себе над Вагнером. И тогда самому стать пророком. Вся эта драма взаимоотношений двух гениев раскрывается в письмах Ницше. В течение всего двух лет, в 1872—73 годах, он от восторженного преклонения перед Вагнером ("Желание заслужить его одобрение воодушевляет меня больше и сильнее всего") пришел к отдалению, отчуждению ("некоторых людей — имеется в виду Вагнер — я предпочитаю видеть издали") и, наконец, к противостоянию, отрицанию.


Или вот еще один феномен подобного рода. Группа русских композиторов, пытавшихся в XIX веке создать свою, национальную школу музыки, "недостаточно ценила то, — как об этом пишет Петр Боборыкин в своих воспоминаниях, — что принес с собою Вагнер. ... Это помогло им остаться более самими собою, а это — немаловажная заслуга".[* Совершенное иное, разумеется, представляет собой современная борьба с Вагнером. В Байрейте на его музыку разыгрывают криминальные сюжеты из жизни мафии, творят психоаналитические безобразия. И это делается на глазах у музыкальной элиты всей Европы! Дикарь и сумасшедший торжествуют на пепелище духовной жизни Европы. И нет никого, кто мог бы их остановить.]


В XX веке с индивидуальным "я" произошло следующее: оно стало даже наследуемым признаком европейца и вследствие этого, естественно, социализировалось, чрезмерно выступило вовне и ослабло в своем внутреннем. Индивидуальным, самодостаточным существом почувствовал себя каждый представитель цивилизованного мира, что составляет положительную сторону этого полного трагизма века. Но переход от прошлого состояния, когда над массами людей возвышались лишь отдельные, заслуживающие преклонения индивидуальности, к состоянию, в котором каждый чувствует себя Максом Штирнером, неизбежно породил мелочное соперничество, мелкую борьбу грошовых эгоизмов.


Началось сокрушение старых "богов", как грибы, стали появляться философы нового типа: с молотком в руках и без единой созидательной идеи в голове. Старое "рыцарское" противостояние сменилось "человеческим, слишком человеческим".


Радикальный каинит на каждом шагу путает свободу с произволом. Он — Эдип в эпоху интеллектуализма. Часто он готов хоть целый мир принести в жертву своему личному эгоизму. Такой человек, естественно, и Антропософию — лишь дай ему власть — готов вымазать грязью, если это хоть чуть-чуть служит его возвышению в  глазах других людей. Всякий авторитет, сколь бы он ни был заслуженным, он рассматривает как принижение себя. Именно потому так часто поборники свободы, равенства и братства, стоит им дорваться до власти, делаются тиранами и убийцами, как это проявилось в красном терроре социалистических экспериментов.


Но беда радикального каинита не в том, что он рассудочен, а в том, что он не может войти в эпоху души сознательной.


Душа сознательная объемлет собой и рассудочную и ощущающую, снимает их узость, поднимает до уровня общечеловеческих интересов и ценностей. И она непременно многогранна. Этого не может вместить радикальный каинит. Нои радикальный авелит выделяет в ней лишь одну, религиозную, сторону. Поэтому в Антропософии он непременно хочет священнодействовать, но без истинного знания, и потому Общество превращает в религиозную секту. Радикальный же каинит непременно хочет тексты Класса "читать на вокзале", "стоя на паровозе". Для него в них важно лишь то, что имено он их читает и много людей видят его при этом. Эпатаж для него важнее любого целесообразного действия. Журналистику он любит главным образом скандальную. Любви он предпочитает не столько порнографию, сколько возможность порнографией шокировать других людей. Часто он отягощен комплексами ("Эдипа" и др.), и психоанализ (ложный в приложении к не радикальным каинитам) словно бы создан только для них.


Стоит ли удивляться, что человек такого типа, и придя в Антропософию, видит в Рудольфе Штайнере своего конкурента. Но с помощью Антропософии радикального каинита можно спасти от самого себя. Ему нужно суметь разъяснить кардинальное отличие Рудольфа Штайнера как творца от всех других выдающихся творцов культурной жизни человечества. Те, стремясь к полноте самовыражения, не думали об индивидуализирующей роли своего творчества, о том, сколько места они оставляют свободе духа своих последователей. Трудно представить себе человека, который мог бы "завершить" или "дополнить", "развить дальше" творчество Вагнера, Фихте, Гегеля. Попытавшийся мыслить в духе Ницше показался бы просто смешным. [* Говоря это, мы имеем в виду внешний слой культуры, обращенный к чувственной реальности. Метафизическая глубина гениальных творений — это иное.]


Творчество Рудольфа Штайнера — это сплошная индивидуалистическая пропедевтика, действующая на глубинном уровне. То есть она не есть намерение на внешнем плане, с помощью поучений заниматься, как это имеет место в случае Фихте, Лессинга и многих других, "воспитанием рода человеческого". Рудольф Штайнер сознательно оставил всё данное им незавершенным и обращенным в своей незавершенности к каждому мыслящему субъекту. Это уникальный феномен культуры. Рудольфа Штайнера нельзя просто изучать; в изучении нужно следовать за ним, а для этого нужно постоянно расти духовно.


Он никогда не ставил себе цели "самореализоваться", поэтому и не нуждался в поклонении. Он творил по законам сверхчувственного мира, где развитие совершается за счет не "приобретения", а "отдавания". Это сфера высшего Я. Водителем в нее является Рудольф Штайнер. Он хотел, чтобы люди шли за ним в Я, шли вместе с ним и — пожалуйста! — если кто может, то дальше его. Только нужно всегда быть реалистом. И, наконец — и это главное, — Рудольф Штайнер не ведет просто за собой, он помогает человеку следовать за Тем, за Кем он идет сам: за Христом.


Чтобы на пути этого судьбоносного следования вести себя не эпигонски, а творчески, необходимо овладеть методом Духовной науки, точнее говоря: системой ее методов, методологией. Методология Антропософии сложна, поскольку имеет дело с чувственно-сверхчувственной реальностью. И радикальному каиниту нужно отказаться от верхоглядства и интеллектуального снобизма. Ему следует честно признаться себе, что Антропософии он пока что не понимает. Она сложна, необыкновенно сложна. Скорое овладение ею — лишь иллюзия, как, впрочем, это имеет место и в случае любой другой серьезной науки. Квантовая механика, например, разве проста? А высшая математика?


Но в Антропософии, в отличие от других наук, требуются не только знания, но иной, новый способ мышления. Она ставит перед познающим субъектом задачу познавать постоянно изменяющуюся действительность изменяющимся сознанием. Редкий академик пойдет на это, а абстрактный дилетант отскакивает от нее как от стенки горох. Некоторые пытаются взять Антропософию чувством. Для них специально сказано: "Путь к сердцу проходит через голову". (ИПН. 4, S. 25)


Если радикальный каинит внемлет всему этому, из него может получиться хороший антропософ.


За Рудольфом Штайнером можно следовать и эзотерически, посвятительно (хотя акцентируемый нами методологический путь тоже эзотерический и посвятительный). Для этого необходимо ритмы своего индивидуального духа приводить в гармоническое созвучие с ритмами высшего духа. Об этом мы будем говорить в дальнейшем.


Ну а что требуется от радикального авелита? Прежде чем мечтать о душе сознательной, ему следует развить в себе душу рассудочную. Хотя бы короткое время посидеть на учебной скамье в школе диалектики, немецкой философской классики. Ведь тот же Прокофьев не охватывает мыслью даже то, что пишет сам. Куда с этим можно идти? К Стражу Порога? Радикальному авелиту нужно пробудиться, а затем (вместе в каинитом) сесть за изучение методологии Антропософии. Но поскольку делать он этого не хочет, то его не вредно трясти за плечи и "толкать в бок", как это делал Ангел с ап. Павлом в темнице. С ним нужно говорить языком критического анализа. И пусть он не думает, что этим его желают унизить. Нет, этим желают привести его в отвечающую сути Антропософии связь с нею. И почему бы этот труд ему не взять на себя? Ведь очень часто он искренне любит Антропософию и глубоко связан с нею.


Но высшее, чего можно желать, к чему нужно стремиться, — это чтобы как авелиты, так и каиниты отказались от своего радикализма и пришли к взаимопониманию, к взаимообогащающему совместному антропософскому творчеству, в котором они должны дополнять друг друга, как это определено макрозаконами развития мира.


Антропософское дело в мире нельзя успешно двигать вперед, не следуя за Рудольфом Штайнером. А следовать за ним можно, лишь развивая себя. Он дал нам богатейшие знания о том, как это можно делать. Остается лишь понять это "как" и воспользоваться им.


Рождественское Собрание было пробным камнем для его участников, испытание их способности в Я следовать за Рудольфом Штайнером, следовать как духовнонаучно, так и эзотерически. Они этого испытания не выдержали. Еще менее их способны на это наши нынешние "реформаторы". Но должно ли так продолжаться вечно? Мы думаем, что этому погружению в ничто абстракций и прожектерства должен быть положен конец. С окончанием Кали-Юги в мир пришел радикальный перелом. В новой светлой эпохе смысл имеет лишь то, что способно восходить к духу. Поэтому: "встань и иди!"




Назад       Далее       Всё оглавление (в отдельном окне)

  Рейтинг SunHome.ru