Глава 11. Участники Рождественского Собрания

RUDOLF-STEINER.RU

Библиотека
антропософского движения
   
Главная

Авторский раздел

Именной каталог

Г. А. Бондарев

РОЖДЕСТВЕНСКОЕ СОБРАНИЕ 1923-2005

Глава 11. Участники Рождественского Собрания

Глава  11.           Участники   P.C.


Может случиться, что на нашу книгу набредет читатель, который скажет себе: кое-что в ней я нахожу для себя приемлемым, но ее критический тон вынуждает меня отвергнуть ее. Мы тотчас же признаем за этим читателем право так поступить, если он, например, прочитав упомянутый выше французский доклад фон Платона, скажет себе: мне очень нравится этот молодой аристократ-демократ, но, ввиду критического тона его выступления, я отвергаю и его доклад, и его самого как члена правления ВАО. Правда, различие между нашей критикой и критикой фон Платона — как между светом и тьмой. Однако, ладно, мы готовы идти на уступки, лишь бы люди проявлялись самостоятельно и без лукавства. Когда же этого не происходит, когда наблюдаешь, что позволяют себе отдельные личности в деле разрушения Антропософии внутри ВАО, а другие всё это охотно принимают, то просто невозможно удержаться и от негодования, и от праведного гнева.


Но когда мы изучаем дела наших предшественников, то нашу критическую позицию лучше будет назвать аналитической. Мы изучаем то, что делали они, чтобы на их ошибках учиться. Критиковать же их как конкретных людей мы не вправе хотя бы потому, что не можем сказать с уверенностью, а смогли бы мы поступать правильно, будучи на их месте. А не уснули бы и мы в Гефсиманском саду?



Познание же истинного облика прошлого позволяет предметно думать о будущем. Реальный человек всегда пребывает в точке настоящего. Она же есть центр претворений прошлого в будущее. Необходимо иметь как можно больше ясных представлений о прошлом, чтобы, метаморфизируя их, творить будущее. Метаморфоза же их осуществляется силой, не принадлежащей временному развитию. Она приходит в точку настоящего из высей. Идущий к свободе человек переживает ее в виде нравственных интуиий (рис. 6)[* Не напрасно Мефистофель стремится завладеть моментом настоящего.]


Таковы некоторые методологические принципы познания, имеющего дело с временным, социальным, историческим и т.п. развитием.


* * *


Рождественское Собрание было осуществлено как мистериальное действо, в основе которого господствовал принцип семичленного единства, т.е. эволюционизма. Поэтому оно находилось в преемственной связи с лучшими традициями Мистерий прошлого. Рудольф Штайнер говорит по этому поводу следующее: "Если в старых Мистериях кто-то должен был пройти через посвящение, то первая процедура, которой он должен был быть подвергнут, состояла в том, что его способность познавать и воспринимать, вся его человеческая душевная конституция направлялась на постижение значения протекающего в семичленном цикле мирового культурного развития". (ИПН. 346, S. 88.) Мистерию Антропософии отличает в этом смысле от прошлых Мистерий то, что ее ученики постигают циклы развития даже в границах семи эонов.


Вовсе не случайно в начале своей научной деятельности Рудольф Штайнер отдал дань уважения Эрнсту Геккелю, а эзотерический базис Антропософии начал возводить на учении об эволюции. И гносеология его, как особенное, которого нет больше ни у кого, содержит в себе принцип эволюционизма, развития уровней сознания, образующего наивысшую ступень эволюции видов. Вся другая эзотерика нашего времени носит упадочный характер главным образом потому, что не имеет отношения к теории развития и к теории познания.


Эволюция мира, в антропософском ее понимании, совершается в форме мирового креста. Крест является ее прафеноменом. На  этом кресте (и это имел в виду Платон) уже в первую коренную расу нашей, четвертой глобы начала распинаться Душа Всечеловека — Адама Кадмона. И Сам Бог, низойдя на Землю, явил Мистерию, в центре которой был воздвигнут крест. Его горизонтальная ось символизирует пространственно-временную эволюцию. Его вертикальная ось символизирует Я-принцип, который всегда нисходит из высей и эвольвирует во временной эволюции. Он ее оплодотворяет, метаморфизирует. Вдоль вертикальной оси боги нисходят к людям, а люди направляют свои надежды и упования к богам. Благодаря этому временное становление получает смысл. Издревле места, где свыше божественные импульсы входили в земное развитие, в культурно-историческое развитие, оплодотворяя его, назывались Мистериями.


Рудольф Штайнер различным образом пытался обратить внимание участников P.C. на то, что они суть участники совершающейся Мистерии, в основе которой правит принцип эволюционизма. Он указывал на глубинную связь пожара Гетеанума с пожаром эфесского храма Артемиды, и прямо говорил при этом, что Мистерии — это места встречи людей с богами и что от этих встреч зависит бесконечно многое. Он также говорил, что антропософское Движение "в его целостности" есть "служение Богу". Будучи понятым, вписанным в сердце, это знание свяжет всех участников Собрания "с праистоками всего человеческого в духовном мире". (ИПН. 260, S. 35.) А еще участникам нужно понять, "каким образом духовно-эзотерическое должно стать основанием всей нашей деятельности и сути..." (S. 38). Духовные силы Универсума желают по-новому войти в земное становление человека, они требуют нечто от людей, а именно, чтобы "некий род революции в Космосе" [* Имеется в виду отпадение планетарных интеллигенции от центрального водительства интеллигенции Солнца.] стал стремлением людей к "новой духовности" (S. 271).


Антропософское Движение есть "служение Богу" "силой духа и в познании Истины". Поэтому спекулятивное отношение к истине в нем упраздняет всякое к нему отношение. Мировой необходимостью оно вызвано к жизни в тот период эпохи души сознательной, когда особенно высоко поднялись "волны" материализма и всего того, что он влечет за собой. В эти-то волны и "ударило с другой стороны (по вертикали. —Авт.) ... откровение Духа... явилось откровение духовного человечеству. И не из земного произвола, но следуя призыву, прозвучавшему из духовного мира, не из земного произвола, но перед лицом грандиозных образов, даруемых духовной жизни человечества из духовного мира в виде откровений нового времени, проистек Импульс антропософского Движения" (S. 35). И Импульс тот с совершенно особенной силой подействовал во время Рождественского Собрания.


Еще и поэтому образованный тогда Форштанд был эзотерическим. "Он должен, — разъяснял Рудольф Штайнер, — постичь задачи, поставленные антропософскому Движению из духовного мира; должен [* Ну а если должен, то, ведь, и может?] их воспринять (усвоить), должен ввести их в мир и не должен быть лишь просто правящим Форштандом". (ИПН. 260а, S. 371.)


Наконец, Рудольф Штайнер прямо сказал, что нечто в духовном мире желает через P.C. войти в антропософское Движение, а потому других, подобных этому, тагунгов в истории Движения еще не было.


Можно быть уверенным, что все участники P.C. получили в своем высшем сознании, подобно тому, как это описано в "Химической свадьбе Христиана Розенкрейца", "письменное" приглашение, которое им принесло некое ангелоподобное существо. Потом, как и в "Свадьбе", были и "вороны", и сильный "встречный ветер", так что одни опоздали (Фробёзе), другие не приехали совсем (Дунлоп).


Но что было особенно важно — это прийти на Собрание, как сказано в евангельской притче, "в брачной одежде", что означает: духовно бодрственным, эзотерически настроенным, оставив дома всё своё низменное, повседневное, мелкое, и во всеоружии духовного знания. Было ли это сделано? Когда читаешь описание (стенографические записи) того, что происходило во время Р.С, то создается впечатление, что — нет!


В докладе, прочитанном утром 24 декабря, которым Рудольф Штайнер открыл Собрание, он начал свою речь с того, чем, собственно, и закончил в вечернем, последнем докладе 1923 года. Он говорил о руинах Гетеанума. Апеллируя к тому, что участники должны были уже знать, он указал на необходимость войти в большие всемирно-исторические отношения, столь основательно изменившиеся в новой эпохе. А еще он хотел обратить внимание присутствующих на то, что место, где они собрались, — это не Ноев Ковчег. Вокруг антропософского Движения и даже внутри его находятся люди Клингзора. Их может оказаться в нем еще больше (об этом говорится в последующие дни), ибо создаваемое Общество будет открытым [* Вспомним еще раз приведенные выше высказывания Прокофьева по поводу "формы", которую могут заполнить "другие" силы, и т.д..] И нужно понять, что открытость его ко многому обязывает носителей Импульса Антропософии. От них требуется намного больше внимательности, трезвости, реализма. Следовательно, никому тогда (и теперь тоже), в особенности ядру старых членов, правлению, ни в коем случае не следовало расслабляться, впадать в наивно-благодушное состояние; но одновременно нужно было оставаться открытым.


Однако это лишь внешняя сторона дела. А какова была внутренняя? Рудольф Штайнер в том утреннем докладе говорит: "Так можем ли мы, мои дорогие друзья, что-либо иное, кроме того, что выразилось в этих грудах руин, привести в связь с нынешними событиями времени? Это стоит сегодня перед нами прежде всего как подавляющий образ. И хотелось бы сказать: те пламена, которые год назад в новогоднюю ночь перед нашими физическими глазами и, режуще, перед нашими душевными очами столь ужасно бушевали, вздымаясь в выси неба, те пламена — мы ведь видим их в духе, по сути говоря, над многим, что мы построили в последние двадцать лет".


А далее он говорит о "грандиозном откровении" духа людям, начавшемся в последней трети XIX в., и что оно импульсирует антропософское Движение. Таковы были две стороны дела непосредственно в самом антропософском Движении. Исходя из них, Рудольф Штайнер формулировал задачи, которые встали перед участниками P.C. Проникновенными словами, в которых сплелись боль утрат и понимание колоссальной серьезности сложившегося положения в делах человеческих, он говорил: Мы хотим в начале этого нашего Собрания "воспринять в наши сердца", "хотим глубоко вписать в наши сердца, что это антропософское Движение желает душу каждого в отдельности, кто хочет посвятить себя ему, связать с первоистоками всего человеческого в духовном мире [* Мистерии — места встречи богов с людьми.], что это антропософское Движение желает привести человека к тому пока что последнему для него в ходе развития человечества на Земле утоляющему [жажду духовного] просветлению (озарению), которое в отношении к начавшемуся откровению может быть облечено в слова: Воистину, это есмь Я как человек, как поволенный Богом человек Земли, как Богом поволенный человек Мироздания". (ИПН. 260, S. 35.)


"Und der Bau wird Mensch" (И Бау становится человеком)


* * *


Таковы были далеко не простые предварительные условия, выполнение которых делало реальным участие в P.C.  С полным самосознанием поставить их перед своей душой и означало прийти на Тагунг в "брачных одеждах" и быть уверенным, что не случится того, о чем повествуется в известной евангельской притче.


Но вот начинается работа Тагунга. Идет обсуждение статутов. Рудольф Штайнер излагает их в целом и спрашивает, кто желает эти статуты принять в первом чтении. Голосуют единогласно. Рудольф Штайнер: "Таким образом, набросок статутов принят в первом чтении. (Дружные оживленные аплодисменты.)" (S. 115)


Как будто бы все идет прекрасно. Рудольф Штайнер открывает "специальные дебаты" по каждому из параграфов. Участников просят высказываться. И что же говорят они? — Нечто крайне заурядное, тривиальное, и не просто по содержанию, а — что особенно трагично — по роду, по типу мышления. В замечаниях, дополнениях, поправках, которые предлагают участники, не проявляется ни малейшего понимания того, с чем они имеют дело. Они мыслят рассудочно, абстрактно, по преимуществу юридически, полагая, что так же мыслил о статутах и Рудольф Штайнер.


Да, тут вновь вспоминаешь, как он объяснял, что желает быть не уважаемым, а понятым. Ведь в том же 1923-м году он говорил о своей "Философии свободы": "Когда в 90-х годах книга была издана, то люди вообще не знали, что им с ней делать. Это выглядело так, словно бы кто-то в Европе написал книгу по-китайски и потому никто не может ее понять. Ну, конечно, она была написана по-немецки, но такими мыслями, к которым люди совсем не привыкли, ибо совершенно намеренно из тех мыслей было исключено все латинское. В первый раз совершенно сознательно было принято решение: в книге не должно быть ни одной мысли, порожденной под влиянием латинского, но только самостоятельные мысли. Ведь "латинянин" — это только физический мозг. Эфирное же тело человека — это ни в коей мере не "латинянин". Поэтому пришлось постараться выразить на языке такие мысли, которые имеешь, получая их в эфирном теле". (ИПН. 350, 28.6.1923.)


"Философия свободы" вышла в свет в 1894 году, а после того Рудольф Штайнер много раз с самых различных точек зрения показывал, что для антропософа ступень Homo sapiens уже не преимущество, а тормоз на пути к духу, к созерцающему мышлению Homo liber'a. И потому он имел право и основание надеяться, что антропософы придут на P.C. не "латинянами", не в будничном платье латинского способа мышления. Они же пришли! Ив этом был корень трагедии, разражающейся по сей день.


Если мыслить формально-логически, рассудочно и юридически, то пришлось бы сказать, что поправки те и дополнения разумны, и жаль, что Рудольф Штайнер почти все их отверг [* В тексте ИПН 260 они выделены курсивом и просим читателя все их прочесть. Это стр. 116—134.]. Но дело-то в том, что общение Рудольфа Штайнера с участниками происходило на языке, который они слышали двадцать лет, но понимать его так и не научились. Он остался для них словно бы китайским.


Почему это так случилось, мы сказать не можем. — Почему оказался непонятым язык души сознательной, в котором суть "латинского" была снята, а вместе с нею и малое рефлектирующее "я", а на место его поставлена созерцающая сила суждения, которой Гете пользовался уже в последней трети XVIII века? Да и могло ли мистериальное действо звучать на другом языке, например на том, на котором говорят в современном парламенте?


Ведь рефлектирующее мышление отражает-отбрасывает подступающую к нам космическую интеллигенцию, и астральное тело удерживает лишь тени ее прикосновений. Импульс же P.C. хотел войти в эфирные тела участников и совершенно сознательно, следовательно, мыслить о нем надлежало тем "эфирным сердцем", которое сначала формируется у нас в области головы. Об этом "сердце" Рудольф Штайнер говорит в лекции от 1 мая 1915 г. (ИПН. 161.): Когда же человек начинает "развивать имагинативное познание" (а мы как раз оказываемся на полпути к нему, учась мыслить способом идеального восприятия), "он эфирно вырастает из самого себя", за пределы своего физического тела и развивает нечто вроде "эфирного сердца" в области головы. И свои слова Рудольф Штайнер поясняет рисунком (рис. 7)



Тема эта развита и в других лекциях, в книге "Как достигается познание высших миров?" Поэтому речь Рудольфа Штайнера должна была бы быть понятной членам задолго до P.C.


Рудольф Штайнер не принимал дополнений к статутам потому, что они имели вид механических приставок к тому, что было духовно-органическим. Чтобы это понимать, нужно было исполнить призыв, прозвучавший еще 2000 лет тому назад из уст Иоанна Крестителя: "Измените ваш способ восприятия и постижения мира. Приблизилось Царство Небесное". (Мф. 3,2; согл. переводу Эмиля Бокка.)


Рудольф Штайнер действовал во время P.C. от имени космической интеллигенции. И он действовал как космическая интеллигенция. Она же даже в понятийном, логическом мышлении действует как принцип отрицания. Мы говорим о самодвижении мышления в диалектике, но каково его происхождение? В нашем рефлектирующем мышлении рождаются тезисы. Это наша заслуга, что мы их объективируем. Но поскольку они бессущностны, космическая интеллигенция всем им говорит нет. Таким образом, уже в абстрактном мышлении мы ведем диалог с космическими интеллигенциями и благодаря ему приходим к суждениям, синтезам. Но  далее и их нужно снять, а с ними и малое "я"; тогда в мышление входит бытие, мышление эфиризируется. И из такого мышления нужно было вести диалог с Рудольфом Штайнером.


Рудольф Штайнер пытается в ходе P.C. вывести участников на нужный путь. Он говорит, что параграфы статутов развиваются, что зарождающееся в одном из них (например в п. 5) нужно прослеживать далее (до п.7; см. S. 130f.), что п.З и п.7 соединяет не противоречие и т.д. Но участники в своем юридическом энтузиазме ничего этого не слышат. Эзотерический же ритм Собрания (не поспешность!) требует завершить работу со статутами 28 декабря, т.е. на пятый день, когда в семичленном цикле мышления идея выступает из созерцания и воспринимается идеально. В параллельном, еще более эзотерическом потоке в этот день (28 дек.) давалась третья ступень медитации камня основы — синтез.




С точки зрения магии чисел, Мистерия Рождественского Собрания была организована так, что от его начала развивалось семичленное единство дней, а с 26 декабря до 1 января — единство семи ступеней медитации камня основы. Обе семичленности сводил в единство цикл из 3x3 лекций, своим содержанием ясно указывавший на эволюционный характер этой Мистерии [*Цикл: "Мировая история в свете Антропософии как основа познания человеческого духа"].(рис. 8).


Общую систему статутов можно было бы понять, разгадав ее ма-тезис. А он такой же, как и в "Философии свободы" с ее 2x7 главами и третьей частью, состоящей из одной главы ("Выводы монизма"). И в одном, и в другом случае мы имеем дело с проекцией макрозакономерностей на план человеческого социально-эзотерического и индивидуально-духовного бытия.


Рудольф Штайнер, несомненно, имел основание надеяться встретить в участниках P.C. такого рода понимание, силу со-мыслить с ним. Однако на самом деле случилось нечто иное, нечто, увы, заурядное, что можно уподобить такому, скажем, фантастическому случаю. Представим себе, что Гегель захотел бы основать какое-нибудь Общество диалектиков. На учредительном собрании он сказал бы участникам: Мы исходим в нашем познании из принципа триады; наша основополагающая триада состоит в том, что бытие отрицает себя в себе и благодаря этому делается становлением. Что Вы по этому поводу думаете? И вот, кто-то из участников подал бы такой совет: Давайте скажем "всякое бытие". Гегель ответил бы: Это излишне, иначе кто-то, пародируя нас, станет говорить, что всякое бытие отрицается всяким небытием и так возникает всякое становление. Конечно, в том случае участники, вероятно, рассмеялись бы и, возможно, затем был бы поставлен такой вопрос: Но какое все-таки бытие имеем мы в виду: бытие-в-себе, бытие-для-себя, наличное бытие? На это Гегель ответил бы: Ну это другое дело! Этот вопрос нам нужно рассмотреть детально. Но участникам P.C. было не до смеха. Они воспроизводили выдуманную нами историю лишь в ее первой части, например, при обсуждении п.1 и 2 статутов или в том случае (речь о нем пойдет ниже), когда, желая прекратить позорные дебаты о членских взносах, Рудольф Штайнер предложил: так сделаем уплату 12-ти шиллингов условием создания Общества. Никто тогда не рассмеялся, а иные, наверное, и обиделись. И, видимо, лишь совсем немногие поняли, что он старался указать на неуместность их чисто рационалистического и к тому же просто тривиального образа мышления.


Ну, в самом деле, возьмем п.1 статутов. Он сформулирован понятийным мышлением, поскольку, так сказать, стоит на границе между АО и внешним миром, где мыслят только понятийно, а также потому, что он должен быть снят. И в своей известной формулировке он отвечает обоим этим требованиям. Но г-н Кайзер спрашивает: почему в нем сказано о "душевной жизни", а не о "всей жизни"? Да потому, что в человеке основные противоречия коренятся между чувством и волей, между чувством и мыслью, между понятием и восприятием, а не, скажем, между почками и печенью; не решив  их, он не знает, что ему делать, и оттого начинается деструкция его "я". То есть это именно сфера душевной жизни, которую можно изменить, познав ее, изменив сам характер познания путем снятия рефлектирующего мышления. И еще Рудольф Штайнер поясняет: "В первом параграфе должно быть уже дано также нечто как можно более конкретное" (ИПН. 260, S. 116), а "вся жизнь" — это нечто расплывчатое.


Параграф 2 раскрывает содержание душевной жизни, какой она будет лелеяться в Обществе. Она включает в себя моральные, религиозные и художественные элементы. Основу такой жизни будет составлять познание Духовной науки. Все это станет возможным при условии создания новых взаимоотношений, "совместной жизни" членов в Обществе, т.е. если между умом и сердцем у них не будет трагического разлада. Параграф 3 вводит элемент воли, в котором к синтезу приходят и мысль, и чувство. Тогда Антропософия становится продуктивной "не только в духовной, но и в практической сфере".[* Один из участников предлагает эту часть параграфа переписать следующим образом: " как в духовной, так и в практической сферах" (S. 129). Для "латинянина" в мышлении так, конечно, звучит лучше. В 2002 г. в этом духе мыслили еще "масштабнее". В таких случаях создается упоительная иллюзия, что и ты участвуешь в мировом свершении, даже пальцем не шевельнув для того, чтобы хоть как-то подготовить себя для этого "участия".]  В духовной сфере она может быть продуктивной и в уединенно работающем антропософе.


Отчаявшись вызвать в участниках понимание происходящего, Рудольф Штайнер прекращает дебаты таким образом, что на этом стоит специально задержаться. Долго и мучительно идет обсуждение трех первых параграфов, когда стороны говорят на разных языках. Особенно трудно дается п.З. Один из участников предлагает вместо "einen gleichen Fortschritt" поставить "ebenso Fortschritte" [ — "одинаковый, такой же успех...", "в равной мере успехи..."]. Рудольф Штайнер защищает слово "gleich" как более живое, "имеющее запах" и т.д., и далее говорит:


"Ведь мы и без того, к сожалению, также и в языке стоим на пути к абстракции. 


Но теперь дело обстоит так: если о п.З требуется говорить еще, то дебаты о следующем параграфе, после того, как сделано предложение дебаты прекратить, я должен перенести на завтра. Ибо нам уже не добраться до голосования (по нему). Я прошу, однако, обратить внимание на то, что предложение закончить дебаты я должен сейчас же поставить на голосование. И я прошу, в соответствии с процедурой, тех друзей, которые предложили дебаты прекратить, подтвердить свое предложение.


Д-р Унгер: Но речь идет лишь о п.З. Ведь мы ведем специальные дебаты.


Д-р Штайнер: Прошу тех, кто против прекращения дебатов, поднять руку. — Да, это не проходит, прошу прощения! Мы переходим к голосованию по принятию или отклонению п.З... Итак, пункт 3 во втором чтении принят. Завтра мы продолжим специальные дебаты, начав их с пункта 4". (S. 133f.) [* Мы не станем удлинять текст пространным цитированием. Пусть читатель сам прочтет все это. Тогда впечатление, описываемое нами, встанет в нем с еще большей силой.]


Такое прекращение дебатов произвело впечатление на участников. Они, словно бы в полусне, почувствовали, что дело идет не так, как надо, что чего-то они недопонимают. И что же предпринимают они? — Капитулируют! Если доводы рассудка в такой работе не годятся, то прочь с мышлением вообще!


На другой день перед началом дебатов поступает предложение, которое высказывает генеральный секретарь английского АО мистер Коллисон. "Как очень старому члену, — говорит он, — Вы простите мне, если я скажу несколько слов об этих статутах. Мы теперь подошли к пункту 4. Я полагаю, что это не может входить в наши намерения статуты улучшать. Господин д-р Штайнер приложил столько усилий к ним, и они, поистине, всеобъемлющи. Мне кажется, что дебаты об отдельных пунктах должны иметь целью ставить какие-нибудь вопросы о значении и важности этих пунктов (бурные продолжительные аплодисменты)". [* "Бурные аплодисменты" вопиющей поверхностности, полнейшему непониманию и даже скрытой иронии!]


Рудольф Штайнер, не проронив ни единого слова по поводу сказанного Коллисоном, ставит вопрос: "Кто желает иметь слово по п.4?" Далее в стенограмме стоит: "Предлагается (участниками) принять статуты путем выражения общего одобрения.


Д-р Штайнер: М-да, я должен тем не менее спросить: кто хочет иметь слово по п.4? — В этом п.4 речь главным образом идет о  том, что мы в ближайшее время представим миру Антропософское Общество как в полном смысле открытое..." (S.139)


Рудольф Штайнер спрашивает в третий раз: кто хочет высказаться по поводу п.4. — Никто не хочет. Никто не ставит вопросов и о "значении и важности".


После принятия п.5  Рудольф Штайнер замечает: "Как кажется, слова мистера Коллисона произвели странное приглушающее действие!" (S. 146) [* Мы бы тут поставили два восклицательных знака и один вопросительный.] После п.6, поскольку молчание продолжается, он опять замечает: "Мистер Коллисон — поистине маг!"


Наконец один из участников обнаруживает в тексте статутов опечатку — вместо "anerkannte" напечатано "erkannte". Опечатку исправляют, и тогда кое-кто решается задавать вопросы. Дело, как будто бы, сдвигается с мертвой точки, да вот беда — это опять вопросы рассудка, да к тому же и не по делу. Спрашивают, лишь бы что-то спросить:


— Можно ли будет циклы покупать в магазине?


— Можно ли давать их читать новым членам? И т.д. (Это во время обсуждения статутов!)


А в ходе Собрания начинает назревать внутренняя катастрофа, ибо, повторим еще раз, — оно не было обыкновенной конференцией. Участники все более демонстрируют свою неспособность следовать за Рудольфом Штайнером, понимать его, и он день ото дня все более остается один.


Если не опьянять себя порождениями идеологического порядка, не внушать себе и другим, что P.C. было победным шествием Антропософии к своему апофеозу, а вместо этого внимательно вчитаться в материалы Тагунга, в стенографические отчеты, то нам предстанет поистине печальная картина.


Вот еще один пример. Рудольф Штайнер объявляет, что собрание швейцарских вальдорфских педагогов состоится в Гласхауз [* Так называют сохранившееся и поныне здание, где делали витражи для Гетеанума.], но поскольку места там мало, он просит не приходить туда членов из Германии, "несмотря на то, что это, естественно, очень неприятно". (S. 163). Но туда могут прийти друзья из "не немецких стран", т.е. из всех стран, кроме Германии... ну и еще Австрии, поскольку в этих странах большие проблемы с валютой. (?)


Спросим себя: что это означало? Ну да, это правда, — места в Гласхауз было маловато, но ведь в Штуттгарте была первая и, по сути, базовая Вальдорфская школа. И собрание педагогов не рядовое, а во время P.C.


Так не было ли это внешнее событие лишь знаком чего-то другого, о чем вслух не было сказано? Вспомним опять 1923-й год, борьбу Рудольфа Штайнера со "штуттгартской системой", когда он не побоялся говорить нелицеприятно, называть вещи своими именами. В первые дни P.C. гости из Штуттгарта (за исключением Карла Унгера) молчат, да и потом почти молчат или делают довольно странные замечания. А ведь это всё именитые гости. Они что, обиделись на Рудольфа Штайнера и решили объявить ему во время P.C. бойкот? [* Тут следует еще раз указать на статью Г.Баластер и Х.Висбергер. (См. прим. 18.)]


Штуттгарт в те годы много на себя взял. А, как известно, кто много на себя берет, с того много и спрашивается. Но вот — спросить оказалось не с кого!? И потому в той "просьбе" Рудольфа Штайнера слышится начало драмы, вплетающейся в Мистерию, каковой было Рождественское Собрание. На нем как-будто бы начинает звучать тема известной евангельской притчи: "И брачный пир (в духе "Химической свадьбы Христиана Розенкрейца". — Авт.) наполнился возлежащими. Царь, вошедши, посмотрел возлежащих, увидел там человека, одетого не в брачную одежду, и говорит ему: друг, как ты вошел сюда не в брачной одежде? Он же молчал". (Мф. 22, 10-12)


Это впечатление еще больше усиливается, если обратить внимание на нелепое или, если угодно, высокомерное заявление д-ра Колиско, что он отдает (жест доброй воли) Философско-антропософскому издательству курсы лекций, которые Рудольф Штайнер читал в Штуттгарте (см. S. 152)! Но особенно тягостное, гнетущее, обескураживающее впечатление производит вспыхнувшая во время P.C. дискуссия по поводу членских взносов.


29 декабря в 8.30 утра в Гласхауз собираются генеральные секретари и Э.Ляйнхас (Штуттгарт), член правления немецкого АО, переводит разговор с поставленной темы на членские взносы. Рудольф Штайнер просит г.Ваксмута осветить этот вопрос, но на том  дело не кончается. Рудольфа Штайнера втягивают в мучительное препирательство по поводу того, что платить 12 шиллингов в год — это очень много. Говорит баронесса Ренцис: "Ведь это 50 лир. Для Италии это никак не возможно!". (S. 176) Мистер Кауфман (Адаме) из Англии предлагает платить лишь 7 шиллингов. Рудольф Штайнер разъясняет, увещевает; наконец и он не выдерживает и говорит прямо: "Я бы только хотел заметить, что это обсуждение, перешедшее на такие вещи, оно ведь, по сути, не имеет отношения к теме сегодняшнего дня..." (S. 179) Но ничто не помогает, и возражения лишь нарастают.


Находится, что сказать, один лишь Бюхенбахер. Он на Тагунге представлял Свободное Антропософское Общество Германии. Он был тогда сравнительно молодым членом, и он напомнил маститым об одной аксиоме, которую те не должны были забывать. Он рассказал, что в разоренной, голодающей Германии одни члены их Общества находят возможность материально поддерживать других, одни бедные — других, которые еще беднее. Если все проявляют участие, заключил он, то дело идет. (S. 179)


31 декабря утром Рудольф Штайнер читает доклад на тему "Будущая идея Бау в Дорнахе". Он говорит о планах строительства второго Гетеанума, а вечером того же дня в восьмой лекции рождественского цикла (восемь — это ступень октавы) он эту тему углубляет до, поистине, мистериального звучания. В этот день, год назад, также поздно вечером был пожар Гетеанума. Рудольф Штайнер говорит о связи этого пожара с пожаром в Эфесе, и все это дается во взаимосвязи с содержанием предыдущих лекций цикла. Зависть люциферических богов, говорит он, сожгла храм в Эфесе, наш Гетеанум сожгла зависть людей.


Роль Гетеанума в жизни и судьбе антропософского Движения столь велика, что описать ее одному человеку не под силу, а кроме того, главное тут заключается в переживании, которое растет и зреет годами. [* Приведем лишь один из примеров того, как значение Гетеанума понимал сам Рудольф Штайнер. Когда в 1920 г. иссякли средства на его строительство, а он еще был не завершен, Рудольф Штайнер в лекции от 28 августа в Дорнахе говорил: "Если тут в самом деле не дойдет до сознания, чем должно стать это строение, если оно останется в нынешнем состоянии, то тогда, мои дорогие друзья, тогда мы останемся лишь с каркасом этого строения. Завершить мы тогда не сможем; тогда это строение останется завещанием сокрушенной Средней Европы, завещанием погибшей Средней Европы. Но, мне кажется, это не в интересах развития современного человечества возвести здесь лишь завещание, не довершить дела". (ИПН. 255b .)


Но то, что сказал Рудольф Штайнер в заключение той  лекции, столь значительно, что мы приведем ее окончание целиком; и даже далекий от Гетеанума читатель вряд ли останется при этом совершенно бесчувственным.


То, поистине, была кульминация Рождественского Собрания, где, наконец, в душах людей, осознавших, на перекрестке каких космических взаимосвязей и течений они стоят, неизбежно должны были пасть твердыни эгоизма низшего "я", "оберегающие" человека от вторжений истинного духа.


Рудольф Штайнер говорил:


"Дух Гетеанума, если только наше желание честно и искренне, не может быть взят от нас. И менее всего он может быть взят от нас, если мы в этот серьезный праздничный час, когда лишь короткое время отделяет нас от того момента, когда год назад пламя вырвалось из нашего любимого Гетеанума, если мы в этот момент не только вновь переживем боль, но из этой боли исходя, дадим в себе торжественное обещание остаться верными тому духу, место которому мы возводим здесь в течение десяти лет, тогда, мои дорогие друзья, если это внутреннее торжественное обещание честно, искреннее исходит сегодня из нашего сердца, если мы боль, страдание сможем превратить в импульс к деянию, то тогда печальное событие мы преобразуем в благословение. Боль оттого не станет меньше, но нам надлежит именно из боли обрести побуждение к деянию, к деянию в духе. ... Так повторим в этот миг с еще большей глубиной те слова, которые год назад я примерно в это же время сказал там (в Гетеану-ме). Тогда я сказал примерно следующее: мы достигли кануна нового года (Сильвестра), и теперь нам следует направить свою жизнь к новому мировому году. — О, если бы Гетеанум еще стоял среди нас, этот призыв мог бы быть в этот момент обновлен! Но он больше не стоит среди нас. И именно потому, что он больше не стоит среди нас, тот призыв должен быть в этот вечер Сильвестра высказан с многократно  большей силой. Перенесем Душу Гетеанума в новый мировой год и постараемся возвести в новом Гетеануме телу прежнего Гетеанума достойное свидетельство, достойный памятник!


Это, мои дорогие друзья, да соединит наши сердца с прежним Гетеанумом, который мы были вынуждены передать элементам. И да соединит это наши сердца с Духом, с Душой Гетеанума. И с этим торжественным обещанием, данным из лучшей части нашего существа, мы желаем не просто перевести нашу жизнь в новый год, мы желаем перевести ее деятельно сильной, несущей дух, ведущей душу в новый мировой год.


Мои дорогие друзья, Вы с пониманием восприняли меня, если в воспоминании Вы вознеслись в старый Гетеанум, если Вы живете в воспоминании об этом Гетеануме. Давайте встанем теперь в знак того, что мы дали торжественное обещание действовать далее в духе Гетеанума, исходя из наших лучших сил, какие мы только можем найти в образе нашего человеческого существа. Да будет так. Аминь.


Да будет это нашей волей, дорогие друзья, столь долго, сколь только мы можем следовать этому, следовать той воле, которая наши человеческие души соединяет с душами Богов, которым мы желаем сохранить верность в том духе, исходя из которого мы искали проявить эту верность им в тот момент нашей жизни, когда мы искали Духовную науку Гетеанума. Так сумеем же эту верность сохранить". (S.251f.)


О том, как говорил Рудольф Штайнер о Гетеануме, мы можем прочесть в воспоминаниях Адельхайд Петерсен: "Это было захватывающе, с каким внутренним движением — часто это было едва ли не со слезами — говорил он о значении этого строения для духовного мира, об участии умерших в этом строении..."


Больше никогда и нигде Рудольф Штайнер не говорил таким образом, как в этот последний вечер 1923-го года. Из нестерпимой боли потерь, в тот момент мировой истории, когда позади было безумие первой мировой войны, а впереди уже маячил ужас второй и весь надвинувшийся Апокалипсис XX и XXI веков, он как верховный Иерофант всеобъемлющих спасительных для человечества Мистерий делал последнюю попытку пробудить в людях самосознание, чувство ответственности, энтузиазм и готовность пойти на жертвенное служение человечеству, делая его интересы своими личными, в момент неслыханного кризиса, постигшего мир.


И Рудольф Штайнер знал, что из духа человечеству еще раз протянута рука помощи, что в зале собрались люди, способные ту руку принять. И если они это сделают, то пережитые человечеством страдания можно будет превратить в духовное обновление, войти "в новый мировой год", с которого начнется, наконец, реальное  движение людей к свободе, а благодаря таким людям — спиритуализация культуры и цивилизации; Антропософия широко пойдет в мир, неся импульсы духовного возрождения во все сферы человеческой жизни.


Так завершил Рудольф Штайнер необыкновенно трудный для Антропософии 1923-й год. Утром 1 января 1924 г. он дал последнюю ступень медитации. Потом он вновь заговорил о необходимости строить второй Гетеанум и в конце спросил: "Желает ли кто высказаться по этому вопросу возобновления строительства!" Слово взяла некая мисс X. Она сказала о том, что эвритмия способствует популярности Антропософии в Южной Америке и попросила дать ей фото Марии Штайнер для опубликования.


Потом выступили еще два господина. Рудольф Штайнер все это время молчал. И тогда заговорила мадмуазель Зауервайн — генеральный секретарь французского АО. Она вновь подняла вопрос о членских взносах. (И 29-го декабря она выступала на стороне тех, кто считал, что 12 шиллингов — это слишком много.) И  Рудольф Штайнер, вместо того, чтобы говорить о Гетеануме, вынужден был терпеливо разъяснять, что "это всего лишь 1 шиллинг в месяц. Сосчитайте, сколь мизерная сумма приходится на один день!" (S. 264) Ведь если мы не соберем этих денег, продолжает он, то будет невозможно вести Общество и т.д. Легко представить себе, что переживал он при этом разговоре. Не сдержавшись, в конце концов, он предлагает членам: "А не лучше ли было бы сказать нам: вот нам необходимо получить от каждого члена по 12 шиллингов, и тогда мы оснуем Антропософское Общество. Это, наверно, был бы более рациональный путь!" (S. 264)


Никто, разумеется, не рассмеялся. Мадмуазель Зауервайн нехотя соглашается платить эти 12 шиллингов: "если они уж так необходимы", то Франция  их соберет [* А ведь Франция, в отличие от Германии, была страной-победительницей и репарации платила не она, их платили ей]; только "к какому сроку нужно это сделать"? И еще у нее вопрос: пойдут ли эти деньги Обществу или на строительство? (S. 265, 263) [* Заметим и здесь, что мы не занимаемся критикой, мы лишь описываем факты. Известно, что мадмуазель Зауервайн сделала много полезного для ВАО; правда, то было уже ВАО после 1925 года.]


А теперь давайте подумаем о том ужасном контрасте, который обнаружил себя в первый день 1924-го года. Главным, можно сказать, рефреном Рождественского Собрания была тема Гетеанума, мысль о том, что его духовные стены окружают участников, что, лишившись материального воплощения, в котором он являл зримый облик Антропософии, он нуждается в воплощении в душах антропософов, что он есть сверхчувственная реальность, внутри которой только и можно уберечь и лелеять импульс Антропософии, что, наконец, второй Гетеанум должен служить всем напоминанием о первом, Душу которого мы внесем во второй. В ответ же звучит: А почему это от нас требуют членских взносов по шиллингу в месяц? И Рудольфу Штайнеру не остается ничего другого, как в одиночку глотать все обиды и только благодарить и взбадривать.


И мы, антропософы XXI века, вправе спросить себя: если дело на P.C. приняло такой оборот, то где были при этом наши знаменитые предшественники, о которых даже написаны специальные книги?


А Рудольф Штайнер пришел в конце Рождественского Собрания к своей "Гефсимании". Наверное, и в его душе зазвучал тогда горький упрек: "Так не могли вы один час бодрствовать со Мною?"


В цикле лекций, посвященном Евангелию от Марка, он говорит о том, что печалит Христа в Гефсиманском саду: "Что Он не боится креста — это разумеется само собой. Его страшит сомнение, смогут ли те, кого Он избрал, устоять в тот момент, в который должно решиться: хотят ли они своей душой идти с Ним, пережить все, вплоть до креста? Будет ли состояние их сознания таково, что они смогут пережить все, вплоть до креста? Это должно решиться. Это та "чаша", которая приближается к Нему". ...Он молится: "... не дай Мне еще узнать, что Я стою совсем один, как Сын Человеческий, но что и другие идут со Мной". Однако ученики засыпают. "И Ему ясно, что Он стоит один, они не идут с Ним до креста. Чаша не прошла мимо". (ИПН. 139,23.9.1912.)


В наше время Христианство вступает в стадию своего осуществления. Новую весть об этом посылает оно в мир. И вестью этой является Антропософия. И вот в решающий момент ученик Христа встает перед тем же вопросом: способны ли люди следовать за новой благой вестью Христианства, за Христом Иисусом в Его втором  Пришествии? Бог молился: да минует Меня чаша сия, ибо иначе очень трудной будет судьба человечества. Новый Хранитель Грааля молился: да найдут они силу следовать за мной, за импульсом Антропософии, нести который в мир выпало на мою долю; если не найдут, то страданиям их не будет конца, путь развития всего человечества будет отклонен от его главной цели, и сколько душ тогда может потеряться в духовной тьме и хаосе разрушения?


Но горькая чаша не миновала и Рудольфа Штайнера. Спустя несколько часов после тех "дебатов" об 1 шиллинге служитель Клингзора поднес ее ему. Она была поистине горькой — в ней был яд. А ученики при этом спали. Нет, не внешне. Внешне они пили чай и вели оживленные беседы. Они спали в Я. И потому все мы, антропософы, чуть более года после того их сна оказались выброшенными "во тьму внешнюю" где беспрерывно лишь нарастают "плач и скрежет зубовный"(Мф. 22, 13). Ну а если кто-то не видит их и не слышит, "процветает"на антропософской ниве, хорошо "кормится от Антропософии" (как выразился К. Свасьян), то тем сокрушительнее обрушатся они на него, когда он после смерти переступит Порог и окажется в Камалоке.


Опасно вставать поперек дороги идущему поезду. Неизреченный ужас постигнет того, кто встает поперек дороги идущему к свободному духу человечеству.


* * *


Благодаря колоссальной силе своего духа и Божьему промыслу Рудольф Штайнер после той "чаши" остался жив. Понимая, что отступать просто некуда, он настолько превозмог себя, что в тот же вечер прочитал последний доклад, стоявший в программе Собрания. Это был девятый доклад рождественского цикла. В нем он открыл участникам то, чего они сами так и не поняли: что за ответственность "благодаря этому Собранию" (S. 272) легла на них. Она имеет размеры "грядущей судьбы земного человечества"!


Он рассказал, что современные люди в состоянии сна толпятся в своих астральных телах перед Стражем Порога. И они требуют в этом спящем состоянии впустить их в духовный мир, простирающийся за Порогом, но каждая из душ слышит от Стража: "Ради собственного блага ты не должен переступать Порога. Ты не должен иметь доступа в духовный мир". (S. 273) Ибо позволь Страж этим душам войти в духовный мир с теми понятиями, которые им  прививает современная школа, образование, цивилизация, и они окажутся парализованными. При пробуждении они тогда почувствовали бы: "Однако я не могу думать, мои мысли не в состоянии овладеть моим мозгом, я вынужден идти через мир, не имея мыслей". (S. 274) [* Прокофьев же хочет нас убедить в том, что участников P.C. Рудольф Штайнер провел через Порог в бессознательном (т.е. спящем) состоянии. И не менее, чем 49,5 тысячам членов ВАО из 50 тыс. это кажется убедительным и даже блестящим открытием. Когда же Ирина Гордиенко в своем критическом, строго обоснованном и систематическом анализе творчества Прокофьева подвергла это и другие подобные его утверждения сомнению, то ее доводы вызвали у 49,5 тыс. членов лишь негодование.]


Однако то, что Страж не позволяет им делать во сне, они проделывают после смерти. И потому в будущем люди станут рождаться такими, что будут начисто лишены рассудка, всякой "возможности применять в жизни идеи... Больной, лишь руководствующийся инстинктами человеческий род населил бы в таком случае Землю", и Земля тогда тотально варваризировалась бы. (S. 275)


Такого рода знания, видимо, привели, наконец, участников в некое движение, беспокойство. Вполне возможно, что к ним просочились сведения и об отравлении. И вот, от имени всех участников со словом благодарности к Рудольфу Штайнеру обращается член правления немецкого АО Луис Вербек. Он так прямо и признался, что лишь сказанное Рудольфом Штайнером "сегодня вечером" (и дважды повторил это) глубоко потрясло всех.


Далее, опять-таки от имени всех присутствующих, он сказал Рудольфу Штайнеру "спасибо" и что пришло время "слово благодарности" превратить в "дела благодарности". Как фраза это, может быть, звучит и красиво, даже завораживает. Но если вдуматься в нее, то придется сказать, что она "достойно" венчает все предшествующее ей непонимание. Ведь если говорить по большому счету, то получается: Боги сотворили нас, и из чувства благодарности за это мы готовы признать, что нам нужно что-то делать!


Совершилось мистериальное действо, принявшее крайне драматический характер. И вот от его сплоховавших участников верховному Иерофанту звучит: Danke! И хочется спросить: а почему намного раньше не приходило время для "дел благодарности"? тех дел, которые совершает индивидуальность, исходя из понимания, чувства ответственности, долга, в силу задач развития, наконец, из свободы?


И, конечно, было уже просто бестактностью говорить о Рудольфе Штайнере в его присутствии перед большим собранием людей: "О, мои дорогие друзья, мы знаем, что в нем действует сверхчеловек, Божественное!... Вчера он говорил... с могучим огнем его большого сердца..." И в заключение: "Да пребудь с нами с небесной силой Твоего отчего благословения!" (S. 286)


Говорить такое Учителю свободы! Не он ли в конце четырнадцатой главы "Философии свободы" писал: "При постижении свободной индивидуальности дело сводится лишь к тому, чтобы перенести в наш дух во всей чистоте (без смешения с нашим понятийным содержанием; — подч. нами. —Авт.) понятия этой индивидуальности, согласно которым она сама себя определяет"? (ИПН. 4, S.241.) А Рудольф Штайнер был свободной индивидуальностью.


Рудольф Штайнер сказал в ответ: благодарите не меня, а "Дух Гетеанума". Но этого-то участники как раз и не могли понять. Для них это были лишь слова, а слова— это "дешевый реквизит", как выразился Вербек в начале своего спича. Для всех ли? Скорее всего, нет. Да и сам Вербек был очень неплохим человеком и антропософом, пытался защищать Рудольфа Штайнера от враждебных нападок. Но Рождественское Собрание требовало особых дел, которые обладают духовной реальностью. Для таких дел нужна иная форма сознания, а ее-то и не было.


Рудольф Штайнер бился за всех до осени, а потом слег. Импульс Рождественского Собрания еще сравнительно долгое время шел к антропософам и мог бы быть воспринят ими. Но они только рефлектировали. К концу лета 1924 г. стало делаться все яснее, что "Рождественское Собрание не удалось", о чем Рудольф Штайнер сам сказал некоторым членам.( 21 )


Мария Штайнер позже свидетельствовала: "Описание Рождественского Собрания есть труднейшая задача, какую только может поставить себе человек. ... Это была мощная попытка воспитателя людей возвысить своих современников над их малой самостью (Выделено нами. — Авт.), пробудить их к сознательному волению... И, конечно, это Рождественское Собрание связано в то же время с бесконечным трагизмом. Ибо остается лишь сказать: да, мы были "званы", но не были "избранными". Мы не доросли до призыва. Дальнейшее развитие показало это".( 22 )




Назад       Далее       Всё оглавление (в отдельном окне)

  Рейтинг SunHome.ru