RUDOLF-STEINER.RU

Библиотека
антропософского движения
   
Главная

Авторский раздел

Именной каталог

Г. А. Бондарев

Характерные черты кризиса цивилизации и самопознание

Г.А. Бондарев



ХАРАКТЕРНЫЕ   ЧЕРТЫ   КРИЗИСА   ЦИВИЛИЗАЦИИ


И    САМОПОЗНАНИЕ



(Опубликовано как введение  в  книге 
"Триединый человек  тела, души и духа.
Опыт осмысления методологии науки о духе",М.,1999 г.)



Желая  отыскать то наиболее существенное, что определяет историческое развитие человечества с той поры, как закатилась чарующая звезда эллинизма, приходишь к нарастающей от века к веку, принимающей самые разные обличья борьбе материализма с идеализмом. Эта борьба играла едва ли не главную роль в большей части войн, которые человечество вело в последние полторы-две тысячи лет, в культурных, социальных, экономических и политических революциях; ею же порожден апокалиптический XX век. В нем земная цивилизация подвинулась к самому краю бездны, которая грозит поглотить и саму физическую основу бытия. Такая, никогда еще в прошлом не бывшая столь реальной и близкой перспектива кажется неизбежной во всех трех случаях: продлится ли и далее эта старая борьба или верх одержит одна из участвующих в ней сторон, получив тем самым возможность осуществлять те намерения, которые сложились у нее к настоящему времени. Поэтому единственной здравой альтернативой остается поискать разрешения возникшего кризиса вне пределов пришедших к поляризации сил.


— Но где же выход из сложившегося положения? — с нарастающей тревогой спрашивают повсюду люди и отправляются на его поиски  в противоположном от истинного направлении. Часто это выражается в том, что любое, даже вполне искреннее намерение понять нашу эпоху удовлетворяется поверхностной риторикой, абстрактным гуманизмом, рассудочным теоретизированием, не имеющим связи с реальными делами мира.


Везде говорится и пишется о законах развития, но еще никогда их так не игнорировали, как в наш и предшествующий ему век. Их интерпретация стала предметом идеологии, ожесточенных споров, а не науки. А отсюда следует, что кризис цивилизации, в конце концов, есть производная от кризиса познания.


Кризис же познания уходит своими корнями в далекое прошлое, хотя осознавать его начали сравнительно недавно: во второй половине, а точнее — в последней трети XIX века, когда идеализм либо ретировался за церковную ограду — его выразителем стала теология, — либо доживал свой век в узких кругах разного рода трансценденталистов, а на широком плане секуляризованной цивилизации восторжествовал естественнонаучный метод познания, разработавший универсальное миро- и жизневоззрение, коим человечество питается духовно и по сей день.


Сочинение Николая Коперника "Об обращении небесных сфер", открытие спектрального анализа, работы Чарльза Дарвина "Происхождение видов путем естественного отбора", "Происхождение человека и половой отбор", Эрнста Геккеля "Мировые загадки", специфическое направление идей, которому можно дать общее название социального дарвинизма, — явились теми основополагающими элементами, из которых сложилось мозаичное панно, называемое естественнонаучной картиной мира. Казалось, она объяла собою все, и за ее пределами не осталось ничего. Но так обстояло дело лишь для обыденного сознания, ибо уже в 1872 г. немецкий физиолог и философ, член-корр. С.-Петербургской Академии наук Дюбуа-Реймон в своей знаменитой, но ныне известной лишь специалистам, речи "Игнорабимус" (неизвестность, незнание), посвященной вопросу о границах природопознания, перечислил семь мировых загадок, которые, как заявил он, наука вообще не способна разгадать. Среди них он назвал: возникновение хотя бы простейших ощущений и сознания, рассудочного мышления, речи, свободы воли. Наука, сказал он, имеет дело лишь с законами внешнего мира и не способна понять и малейшего элемента душевного мира как такового.


Скептицизм Дюбуа-Реймона попытался хотя бы отчасти опровергнуть его современник, философ и психолог Франц Брентано. Он поставил перед собой задачу написать фундаментальный труд, где на основе одного только естественнонаучного метода должны были быть раскрыты загадки бессмертия души, сознания, живущего в смене сна и бодрствования и др. Брентано предполагал написать три тома, и первый из них, носящий название "Психология с эмпирической точки зрения", вышел в свет в 1874 г. В нем автор дошел до анализа представлений и чувств, объявив волю низшим родом жизни чувств, поскольку ее, как таковую, вообще не обнаружил в душевной жизни. И на том Брентано поставил точку, ибо ему стало ясно, что в анализе душевной жизни он подошел к границе, за которой кончается действие естественнонаучных законов. Переступить эту границу он не посмел и не умел. Однако постигшая Брентано неудача не помешала его последователям: О.Кюльпе, Н.Ах и др. — на основе его частичных, по сути приведших в тупик, изысканий основать целое направление в психологии, получившее название Вюрцбургской школы. И в этом выразилась характерная черта всего естественнонаучного направления, каким оно стало к началу XX века: оно  просто прошло мимо тех коренных вопросов, которые ему не удалось решить в XIX в., когда оно само еще понималось своими представителями не как самоцель, а как средство для объяснения смысла человеческого бытия и предназначения человека.


Иным путем пошла антропософски ориентированная Духовная наука, также возникшая в последней трети XIX в. Она сделала тот шаг, на который не решились ни философия, ни психология, ни естествознание, несмотря на то что к нему, фактически, свелись все их напряженные искания. Она открыла врата в познание сверхчувственного мира и сделала это, не только не порывая связи, но, напротив, широко опираясь на предшествующий научный и духовный опыт человечества, соблюдая со всей строгостью принципы и методы познания, установленные естественными науками.


Это составляет фундаментальное свойство Атропософии, что она последовательно, отдавая должное законам эмпирического мира, раздвинула границы познания и ввела его в сферу, которую уже привыкли, и не без основания, считать предметом либо метафизики, либо религиозного и оккультного опыта, несоединимого с рациональной наукой. Антропософия перекинула мост через пропасть, казалось бы уже безнадежно отделившую спиритуальное сознание от научного. И теперь это лишь вопрос времени — когда современная культура во всех своих феноменах пожелает ступить на него.


Всесторонне, в многообразной связи едва ли не со всеми факторами цивилизации и культуры обосновала Антропософия реальность и надежность возведенного ею моста, для чего создала также новую методологию науки, подлинное наукоучение, основу которого составляет действительно лишенная предпосылок теория познания, возведенная благодаря этому в ранг основной философской науки, чем, собственно, и полагается начало преодолению кризиса познания.


Уже в своих первых работах, посвященных анализу и комментариям естественнонаучных и философских взглядов Гете, мимо которых прошла, совершенно не поняв их значения, наука XIX, а потом и XX века, в самостоятельных сочинениях, таких как "Истина и наука" (1892), "Философия свободы" (1894), Рудольф Штайнер убедительно показал надуманность по-своему грандиозных построений двух — их несомненно можно назвать "итоговыми" — философов, уведших познание по двум несоединимым и в равной мере безысходным путям: Иммануила Канта и Эдуарда Гартмана.


Огромный вклад Канта в науку не подлежит сомнению. Он, прежде всего, заключается в создании поистине критической философии. Ведь не следует забывать, что до Канта всерьез ставился вопрос о возникновении органического из неорганического путем  самозарождения. До Канта строящаяся единственно лишь на мышлении философия не решалась признать его за атрибут индивидуального человеческого духа. Даже Лейбниц считал, будто бы изживающее себя в мышлении сознание монад приводит свое содержание в связь с остальным миром деятельностью Бога. Кант смело поставил вопрос о возможностях познания как чисто человеческой деятельности. Но для него оказалась закрытой природа человеческого опыта. Правильно начав с выводов Юма о том, что опыт не дает нам безусловно надежных истин и они должны быть в душе до опыта, он не смог понять, что приходящие к человеческой индивидуальности на разных путях восприятие вещи и ее понятие разделены лишь в субъекте и в нем же преодолевают свою разделенность. Кант миру бесконечного множества отдельностей, данных нам в восприятии, приписал характер объективного, а миру, где они соединяются, познающему духу — субъективного. А далее и законы существования обоих этих миров он объявил несоединимыми, противоречащими один другому. Так человеческое познание в философии Канта оказалось обреченным на вечное заточение в сфере чувственных вещей, и все выходящее за ее пределы философ объявил объектом веры, не знания, на чем уже до Канта настаивала теология.


Эдуард Гартман в своей системе трансцендентального идеализма, которую сам он называл реализмом, предпринял попытку достроить то, на что не хватило силы у философии Гегеля. Гартманом поставлен вопрос о субстанциональности мышления, в связи с чем он выходит за пределы чисто логического и принимает требование естественных наук искать результаты науки лишь на пути наблюдения. Он не разделяет, подобно Канту, опыт и сознание на два несоединимых мира, но видит нечто единое, пронизывающее их обоих, что в одном случае осуществляет мир видимых вещей, а в другом — их представительство в познающем духе. И это действительное не может быть лишь логическим, которое способно только воспроизводить само себя, — но силой, дарующей идеям бытие. Эту силу Гартман назвал бессознательной волей. Однако, как подчеркивает Рудольф Штайнер, он не утверждал, что бессознательная идея или воля существуют во внешнем мире, исходя из того же источника, что и их сознательные представители в нашем духе; более того, он твердо стоял на том, что "мы не знаем о качестве того, что идее и воле соответствует в объективном, и для нас ясно лишь одно: такой источник существует" [1]. Он пребывает по ту сторону нашего сознания, в трансцендентальном мире, который и составляет истинную реальность. Это мир вещей в себе, соотнесение с ними доступно субъективному человеческому духу, но оно может быть только трансцендентным.


Бессознательная идея, бессознательная воля,согласно Гартману, осуществляют себя в мировом процессе, который тоже реален — почему монизм Гартмана имманентный, — но человек, познающий этот процесс и чувствующий его в формах пространства, времени, причинности, имеет дело лишь с самим собой, в силу чего образ предстоящего познающему субъекту мира превращается в содержание его сознания. Так система Гартмана склоняется к категорически отвергаемому им солипсизму.


Гартман поистине гениальной интуицией верно почувствовал субстанциональное родство чистого мышления с волей, сущностное единство бытия и сознания, но на спекулятивном уровне; ему не хватило мужества поставить вопрос об интеллектуальном созерцании как о восприятии идеи, что до него уже сделал Гете, и потому он подменил этот вопрос другим: о трансцендентном соотнесении — через бессознательную волю — с миром трансцендентальным, ткание которого мы и наблюдаем в чувственном мире и в нашем сознании. Такое искусственное построение, в котором вещь в себе была помещена в бессознательное, хотя и открыло к ней некоторый доступ, но, явно, не на путях философии, мыслящего сознания. И сделано это было на самой вершине той философской рефлексии, к которой человеческий дух восходил, начиная с эпохи досократиков. Поэтому не случайно с Гартманом философия вступает в стадию упадка.


Однако такой исход не был для нее единственным. Более того, история философии в конце ХIХ в. вплотную подошла к тому, чтобы сделать последние выводы, приводящие ее к конечной цели. Гарман взял правильное направление, когда к "умозрительным результатам" своей философии постарался прийти с помощью индуктивного естественнонаучного метода, ибо, идя от соединения результатов эмпирических наук с умозрительной философией, ей следовало, в конце концов, искать решение вопроса о границах познания и о единой картине мира. Но Гартману идеальные связи вещей показались слишком легковесными, и потому, вслед за Кантом, он отправился на поиск "реальных" связей, оставаясь однако в сфере рефлектирующего мышления. По этой причине ему и пришлось их декретировать в трансцендентальном и тем вступить в противоречие с им самим же избранным вначале методом философии.


Отсюда логически проистекало другое следствие гартмановской философии. Отправляясь в поиск за реальными основами бытия и отвергая при этом возможность расширения сферы восприятий до сверхчувственного (т. е., поставив безусловные границы опыту, как Кант поступил в отношении познания), он неизбежно должен был опуститься ниже сферы сознания, даруемого рефлектирующим мышлением, в сферу бессознательного, и попытаться мыслить о  том, чего не только нельзя воспринять, но что и в рефлектирующее сознание имеет право вступать лишь на правах вещи в себе всецело в кантовском смысле. Поэтому Гартман чисто гипотетически измыслил свою запредельную мыслящему сознанию реальность и присовокупил к ней какие-то понятия.


На что не решился Эдуард Гартман, то совершил Рудольф Штайнер и тем не только избежал трагических тупиков трансцендентализма и агностицизма, но и привел философию к ее высшим результатам: к обоснованию сверхчувственного опыта и познания до их практического осуществления.


В докторской диссертации, изданной под заглавием "Истина и наука", Рудольф Штайнер так формулирует основной принцип своей философии: "Мы обосновываем объективный идеализм, как необходимое следствие понимающей саму себя теории познания. Этот идеализм отличается от метафизического, абсолютного идеализма Гегеля тем, что он ищет основание для расщепления действительности на данное бытие и понятие в субъекте познания и видит связь их не в объективной мировой диалектике, а в субъективном процессе познания" [2]. Следовательно, Рудольф Штайнер не противопоставляет свою философию гегелевской, но соотносит ее с ней, ибо Гегель наиболее чисто и совершенно подвел рефлектирующее мышление к границе сверхчувственного. Он даже поставил вопрос мышления о мышлении — ключевой в философии Штайнера, — однако никакого решения его не дал. Целиком обошел он и вопрос о восприятии, хотя уже был необычайно близок к нему. Психологизм гартмановской теории познания мог бы завершить Гегеля на ином пути. Но Гартман все свел к туманной мистике.


Рудольф Штайнер пошел, фактически, обоими путями: чистого мышления и анализа восприятий. И начал он с того, что в своем главном философском труде "Философия свободы" особое внимание сконцентрировал на вопросе "мышления о мышлении" как деятельности, в которой мысль как идеальное восприятие правомерно стоит в ряду всего многообразия чувственных восприятий. Он показал, что все многообразие мира дано человеку в понятии и восприятии, соединяя которые, человек совершает поистине универсальную деятельность и приходит к единому образу мира, за пределами которого нет больше никакой реальности, в том числе и вещи в себе. Иное дело, что понятие не исчерпывается лишь сферой рефлектирующего мышления, а восприятие не ограничено лишь чувственной реальностью. Однако при любом расширении их границ они всецело умещаются в пределах человеческого духа, приводящего их к соединению в познании.


Когда в нас вспыхивает сознание, мы действительно переживаем противоположность "я" и мира. Но "когда мы содержание мира, — говорит Р. Штайнер, — сделали содержанием нашей мысли, мы снова находим ту связь, от которой сами себя отделили" [3]. Ибо не в предметах мира, вопреки утверждению Канта, а в нашей организации заложено то, что они предстают нам в виде бесконечного множества отдельностей; и, наоборот, их соединение есть объективный факт единого мира. "Раскол между восприятием и мышлением существует только в то мгновение, когда я, размышляя, становлюсь перед вещью" [4]. Поэтому всем противоположностям, о которых говорят различные философские системы: субъекта и объекта, Я и не-Я, явления и вещи в себе, понятия и материи, — противостоит наиважнейшая противоположность: восприятия-наблюдения и мышления. Соединяя их в познании, мы данный нам дуалистический мир перерабатываем в единство (монистически). В этом процессе "объяснить вещь, сделать ее понятной означает не что иное, как поместить ее в общую связь, из которой она была вырвана по причине устройства нашей организации. ...Загадочность предмета заключается в его отдельном бытии" [5].


Целостны как мир восприятий, так и его познание, поскольку и то и другое — две равнозначные части более общего единства, которое включает в себя мир и познающего человека. В силу этого "причина и следствие, — говорит Р. Штайнер, — суть взаимопринадлежащие части целого. ...Два события мы приводим в причинную взаимосвязь лишь тогда, когда она следует из их содержания. Эта связь дана не менее, чем само содержание события" [6]. Следовательно, кроме "идеального" — в смысле идейного (ideellen) — иного общего элемента у всех вещей мира искать бессмысленно. В своем мышлении человек постигает "общее Первосущество", пронизывающее как мир, данный нам в восприятиях, куда следует включить и существо самого человека во всех его проявлениях, так и мир мышления. Поэтому "исполненная мысленным содержанием жизнь в действительности есть в то же время и жизнь в Боге" [7].


Взятые по отдельности, эмпирик и абстрактный мыслитель постигают лишь половину действительности. Метафизик же попросту придумывает содержание для Божественного, заимствуя элементы для него в мире чувственного опыта, а потом забывая об этом; подобным же образом поступает и метафизик с материалистическим уклоном, строя модели атомов, гипотезы о происхождении Вселенной, человека и т. д. Однако этим ничего не говорится против фактов, добытых с помощью эмпирических наук, против строгих и стройных методов естествознания, а также против культуры и дисциплины логического мышления. Дело сводится лишь к тому, чтобы, отдав должное фактам, методам и дисциплине, не замыкаться в границах чувственно-абстрактного. Кроме мыслящего сознания (а есть и не мыслящее, например во время сна со сновидениями), существуют как более высокие, так и более низкие его ступени. Кроме известных пяти чувств, человек может овладеть целым рядом других. Можно научиться входить в иные состояния сознания и восприятия, но принцип движения в них должен оставаться тем же, что и в чувственном мире, где он состоит в соединении восприятия с его идеальным противообразом, с понятием. Только тогда человек сохранит способность отличать галлюцинаторное от реального, аберрации расстроенного сознания от его высших потенций, благодаря которым оно восходит на ступени имагинации, инспирации и интуиции.


Сила и продуктивность гносеологии Рудольфа Штайнера заключается именно в том, что на ее основе возведена новая европейская наука посвящения, отличная от всего, что в этой сфере на Востоке и на Западе продолжает жить по традиции. Все лучшие достижения философской и научной мысли, религиозной жизни, искусства, культуры получают в ней колоссальное возвышение именно за счет того, что индивидуальный опыт человека может с ее помощью осознанно охватить те сферы, из которых в ином случае приходят лишь смутные наития и вдохновения. На пути такого потенцирования душевных и духовных способностей встает, как предварительная ступень, овладение созерцающей силой суждения, к которой пришел и на опыте доказал ее плодотворность Гете.


Чтобы овладеть ею, человеку необходимо научиться среди многообразных объектов восприятия различать, как таковой же, собственное мыслительное содержание. В воспоминании постигнутая идея встает как восприятие, наряду с восприятиями чувств, но будучи явленной интеллектуальному созерцанию, умозрению. При этом субстанционально она, в отличие от чувственных восприятий, совершенно подобна последующему, приведенному с нею в связь понятию. Поэтому в мышлении человеку дано творить новое; мы касаемся в нем, говорит Рудольф Штайнер. "мирового свершения в той точке, где мы должны участвовать сами, чтобы оно могло возникнуть, осуществиться" [8]. Поистине в мышлении человек впервые в своей деятельности уподобляется Творцу. Начав отсюда, он может затем шагнуть так далеко, что начнет воспринимать идею, опосредованную эволюцией мира и предстающую нам в объекте природы. (Таким путем получал свои ботанические идеи Гете). Тогда для него перестанет быть тайной, почему и сферу трансцендентального, сверхчувственного следует постигать в категориях бытия и развития, чего пока не знает ни современная внешняя, ни какая-либо эзотерическая наука, кроме Антропософии.


У Антропософии свои взгляды на развитие. Согласно им — о чем впервые также заговорил Гете — развитие совершается не линейно, а через цепь имманентных преобразований, метаморфоз. Восходя по их  ступеням, как существо природы, человек пришел к мыслящему сознанию, а в дальнейшем реализует в себе "свободного духа", взойдет на ту ступень, где с восприятием человека станет соединимо понятие не Homo sapiens, а свободного духа. "Мышление о мышлении" представляет собой первый шаг на этом пути, в нем мы преодолеваем действие биогенетического закона, распространяющегося также и на многие стороны душевно-духовной деятельности человека, поскольку и она есть не что иное, как высшая природа в природе. Метаморфоза развития совершается лишь при метаморфозе его законов.


Таковы лишь некоторые из основных методических положений Антропософии. Они находят многообразное преломление в различных областях практической жизни: в педагогике, медицине, в искусстве и др., чем в полной мере удовлетворяют рационалистическому принципу общепризнанной науки, что практика есть критерий истины. Поэтому, казалось бы, ничто не должно мешать Антропософии входить в современную цивилизацию, а цивилизации овладевать ее идеями, давать им дальнейшую разработку, как она поступала в отношении всех значительных феноменов, рожденных человеческим духом в прошлом. И пусть бы это носило как всецело положительный, так и противоречивый, но диалектический характер. Однако ничего подобного в действительности не происходит. Антропософию, насколько это удается, окружают заговором молчания, а если критикуют, то ни в коей мере не в сфере науки. Ее обвиняют в том, что она занимает позицию "над схваткой", проповедует "наивное примиренчество", "беспочвенный идеализм", среди "суровой правды жизни" и т. д. Все подобного рода упреки, наверное, были бы на своем месте, если бы речь шла о какой-нибудь пропагандистской доктрине или, если бы прогресс совершался от просветленного интеллекта к инстинкту, от свободы, равенства и братства— к рабству и тоталитаризму. Но поскольку это не так, то мы вправе утверждать, что от понимания коренных вопросов бытия зависит, в первую очередь, — куда пойдет человеческая цивилизация. Подобное положение нет необходимости доказывать. Большая часть того, что появляется в мире в напечатанном виде, отражает духовные искания. Но сколь иначе делается это теперь по сравнению с прошлыми веками. И дело тут не только в былой духовной углубленности, от которой мало что сохранилось в наш век. У науки проявилось новое свойство, которого она не имела прежде, от самого своего зарождения. Мы лучше всего поймем его, обратившись к примерам.


В связи с освобождением духовной жизни, в последние годы в России стали публиковаться статьи, книги, показывающие, что под идеологическим прессом движение мысли все же не остановилось. Именно к публикациям такого рода следует отнести книгу "Логика мифа", изданную в 1987 году в Москве. Ее автор, некто  Я. Э. Голосовкер, делает попытку обогатить методологию современной науки понятиями эзотерической философии. Желая подчеркнуть приоритет своих изысканий, автор делает такое заявление: "Шарлатанство и актерство всяческих спиритов, "-софов" (под которыми, конечно, подразумеваются и антропософы. — Авт.) и пр. я отбрасываю прочь" (с.156). В противовес всем им автор заводит речь о "законе метаморфозы" в природе и культуре, об "имагинативном" мышлении, "имагинативном абсолюте", "имагинативном духе", а также о том, что "мысль есть также природа, а Ариман, Люцифер и Христос являются воплощениями абсолютных понятий добра и зла, доблести и ничтожества" (с. 139) и т. д.


Лишь при условии, что русскому читателю абсолютно ничего не известно об Антропософии, можно безнаказанно высказывать подобное. Но в глазах тех, кто с нею знаком, это выглядит столь же откровенно недобросовестно, как, скажем, намерение присвоить себе в 1987 г. приоритет открытия периодической системы элементов.


Возьмем еще один пример из области религиозных исканий. Жизнь церкви в наш век разделяет общую судьбу цивилизации и также пребывает в глубоком кризисе, ибо утратила всякое ощущение духовной глубины человеческого бытия. Теология ныне столь же абстрактна, сколь и любая материалистическая наука. Но коль скоро духовный поиск начинает идти в обход церкви, то делаются попытки вернуть его назад за счет разного рода подновлений, временных компромиссов и проч. С одной из таких попыток мы встречаемся в книге А. Позова (автор, видимо, из русских эмигрантов) "Логос—медитация древней церкви", изданной на русском языке в 1964 г. в Мюнхене. (Книга широко распространена в московском самиздате). Ее автор, конфронтируя с Антропософией и солидаризируясь с психоанализом (!), пытается доказать, что молитвенная практика стоит выше медитативной. Исходит он из того, что "великий узурпатор разум на протяжении тысячелетий пытался создать свою религию, религию разума, и обоготворяет силы природы или ангелов и планетных духов, и кончает самообожествлением человека" (с.9). Медитативная жизнь западной церкви, пишет он далее, "проделав опасную кривую в лице Эригены и Экхарта", вскоре выровнялась в лице Бернарда Клервосского, Фомы Аквинского и Др., но "законченную форму получила лишь у Игнатия Лойолы, в его духовных упражнениях" (с.52).


Произвольность подобных утверждений и их прямо-таки вопиющую противоречивость было бы не трудно показать. Но мы допустили бы ошибку, вступив с автором в научную дискуссию, поскольку его метод подобен, как говорится, игре бильярдным кием против 
шахматных фигур. Начав ad absurdum, он приходит к откровенной лжи и заявляет, например, что "бывший штейнерианец" Фридрих Риттельмайер дал медитативный праксис, который "означает возврат" к старой медитации Игнатия Лойолы (с. 63—64). Не только книги, написанные Риттельмайером, но и множество людей, лично знавших его до последнего дня жизни, могли бы засвидетельствовать, что это абсолютная неправда.


Из приведенных примеров видно, что же это за свойство приобрела современная наука. Оно становится в ней едва ли не важнейшим и всякий, не принимающий его во внимание, рискует быть безнадежно сбит с толку, вступая с наукой в дискуссию. Свойство это — недобросовестность, о чем свидетельствуют сами представители науки. Стоит лишь вспомнить недавнюю историю, связанную с открытием (давно известным фармацевтам-гомеопатам) в лабораторных условиях феномена потенцирования веществ, когда после полного исчезновения материального носителя действие вещества продолжает оставаться. Опубликование открытия решительно задерживалось учеными по той причине, что не было найдено подходящего ему материалистического истолкования. Тайну разгласили вездесущие журналисты.


Или почитаем, что пишет итальянский теолог Алйгьеро Тонди, многие годы состоявший членом Ордена иезуитов, затем на некоторое время перешедший из католицизма в марксизм и вновь вернувшийся в лоно церкви. В книге "Иезуиты", изданной в 1954 г. во Флоренции, а в 1955 г. в Москве, он приводит следующие слова некоего Шаньона, преподавателя социологии и этики в Грегорианском университете. "Если бы католическая философия,— говорит тот, — отражала реальную жизнь, понимала и объясняла бы ее, одним словом, если бы она сама была жизнью, она не смогла бы существовать. Почему? Потому что тогда она не была бы в руках правящей церкви оружием для достижения целей, которые не имеют ничего общего с жизнью. В этом случае Ватикан и "Общество Иисуса" должны были бы отказаться от власти над людьми и господства над умами" (с. 178). Так говорят о себе сами учителя церкви. А бывший президент Рейган в дни визита римского папы в США в сентябре 1987 г. объявил, что только церковь способна решить загадки бытия и предназначения человека! И это ни в коей мере не частное мнение. Иначе как понять, что 42-я сессия Генеральной Ассамблеи ООН началась с молчаливой молитвы всех ее участников?


Было время, когда наука и религия стремились решать загадки мира и человека, но оно ушло безвозвратно. Мы все являемся детьми эпохи, в которую повсюду в жизни господствует намерение не объяснять мир, а переделывать его. Правда, традиционный спор идеализма  с материализмом все еще продолжается. Но суть дела больше не в нем, хотя многих он еще увлекает всерьез, и с бастионов спорящих сторон не упускают случая обменяться холостыми выстрелами в праздной надежде что-то объяснить и доказать друг другу.


— Дух! — без особого энтузиазма бухает время от времени пушка на бастионе идеалистов.


—  Материя! — отвечают ей залпом с другой стороны, и вслед за тем звучит пальба калибром помельче:


— Человек произошел от обезьяны!


—  Человек сотворен Богом! — отстреливаются им в ответ. — И за один день!


Потом пальба затихает и начинается маневрирование. На бастионе идеализма вывешивают белый флаг и начинают предлагать разного рода компромиссы.


— Давайте считать, — кричат оттуда, — что духа у человека нет, а только тело и душа. Последней же присущи некоторые свойства духа [9].


На бастионе материализма возникает оживление и вскоре оттуда кричат в ответ:


—  Признайте, что есть только тело, ему же присущи некоторые душевные свойства. На том и сойдемся. Ведь душа есть функция тела. Будьте последовательны!


В лагере идеализма с этим не соглашаются и, видимо, совсем не ведая что творят, спрашивают:


— А как же тогда быть с непогрешимостью папы? Ведь плотский человек способен заблуждаться.


В лагере материализма раздается взрыв хохота, слышатся аплодисменты, и пальба возобновляется. Но с годами дым от нее делается все прозрачнее, и сквозь него начинают проступать контуры некой новой реальности: цитадель, возведенная от земли до облаков, и называется она "Мордор". Это отреставрированный и достроенный в соответствии с требованиями "дизайна" древний замок Клингзора. На его бастионах нет никакой артилерии. Гигантские ворота между двумя могучими пилонами закрыты, и никто не знает, когда они откроются. Пока же войти в Мордор и выйти из него можно через маленькую калиточку, проделанную в стене. Невдалеке от той калиточки остановилась однажды небольшая группа людей умственного труда и затеяла оживленный спор на популярную метафизическую тему. Речь у них шла об открытии загадочного свечения, исходящего от человеческих рук.


— Это и есть аура! — настаивал один из споривших, по-видимому последователь восточной философии.


—  Допустим! — вдруг услышали они незнакомый голос, от которого все вздрогнули.


Оглядевшись по сторонам, они увидели, что от калитки к ним неторопливо приближается мужчина лет шестидесяти шести. На лице его особенно выделялись кустистые темные брови и крупный в склеротических прожилках нос. Пальцы его сцепленных на животе рук напоминали обрубки древесных корней, а всем своим обликом он походил на врубелевского Пана, только вместо голубых, словно карельские озера, на интеллигентов смотрели сероватые, со свинцовым отливом глаза, и взгляд их действовал угнетающе.


—  Допустим! — повторил он, вплотную подходя к группе, — Однако это свечение можно сфотографировать. Следовательно, — он учительски поднял палец, — оно материальной природы. А тогда нужно признать, что называемое вами, — он повернулся к последователю индийской философии, — аурой есть одно из проявлений материального мира.


— Это не я называю, — не особенно дружелюбно отозвался тот. — Тысячелетние традиции Востока хранят огромный опыт, который мы, европейцы, игнорировали, а теперь вынуждены признать. Но что вы скажете о других, получивших название паранормальных, явлениях, таких как телекинез и тому подобное?


Мордорец оживился.


— Вы задали очень интересный вопрос, — сказал он. — Именно эти феномены побуждают нас шире, чем мы это делали раньше, взглянуть на материю. "В самом деле, — в голосе мордорца зазвучали патетические ноты, — ведь это понятие включает в себя психическую деятельность человека, энергию Микеланджело, тоску Мильтона, драму Гете, трагедию Достоевского, олимпийское спокойствие Леонардо, грезу Данте. Почему это так? Потому что между материей и духом не существует онтологической разницы. Начиная с ничтожного и кончая великим. Они являются ступенями, различными качествами одной и той же объективной реальности" [10].


Не сдержав возмущения, я вмешался в разговор.— Послушать вас, чего только в материи нет! — сказал я. — Одного лишь бессмертия недостает!


—  Не переходите на личности, — жестко отрезал мордорец и, обращаясь к группе, продолжал: — Я приведу вам одно высказывание Николая Рериха. С вершин Гималаев этот мудрец в своей гениальной "Общине" возвещает: "Нужно до такой степени обосновать материализм, чтобы все научные достижения современности могли войти конструктивно в понятие материи.


Мы говорим об астральных телах, о магнитах, о свечении ауры... о посылках мысли через пространство, о явлении цементирования пространства... Мы, материалисты, имеем право требовать уважения и познания материи". И еще он говорит: "В учении Будды мы находим материалистическую философию".


Мордорец умолк, и возникла полная значения пауза, а потом заговорил человек средних лет, манерой речи обнаруживая свою принадлежность к академическим кругам. Он сказал:


— Возьмите, к примеру, НЛО. Факт их существования не подлежит сомнению. О чем он говорит? Что во Вселенной существуют цивилизации, значительно обогнавшие нас в интеллектуальном развитии. Их летательные аппараты демонстрируют независимость от сил инерции и гравитации.


— Да, это любопытнй феномен. Но наука пока не дала ему окончательного подтверждения,— тоном деланной объективности отозвался на это мордорец.


—  Какая наука? — с жаром воскликнул человек средних лет. — Это бюрократы от науки делают все возможное, чтобы не допустить контактов с мировым разумом, понимая, что тогда обнаружится вся их глупость. В действительности же уже найдены тела гуманоидов и обломки потерпевшего аварию НЛО. И вообще, — скороговоркой закончил он, — с гуманоидами контакт уже установлен. Они наблюдают за нашей планетой, чтобы не допустить возникновения атомной войны.


Мордорец слушал, сочувственно кивая головой, а когда наступила пауза, заговорил, имитируя воодушевление:


—   Мне хорошо понятно ваше негодование, ваш духовный подъем. Многое, в чем сомневаются сегодня, завтра может стать фактом науки. Все относительно! Ведь что такое человек в конце концов?


Поставив сей риторический вопрос, мордорец выдержал паузу и элегически, что при его внешности выглядело довольно комично, сам на него ответил, процитировав Карлоса Кастанеду: — "Пузырь энергии"! А что такое Вселенная? Она возникла в результате расширения, которое длилось всего 10-30 секунды! "Разлетаясь, расширяясь во все стороны, — мордорец снова перешел на патетический тон, — материя отодвигала безбытие, творя пространство и начав отсчет времени..." Но некогда произойдет "схлопывание Вселенной. Она уже вступила в эпоху своей гибели". Она вернется в исходную точку. Разумеете? Вот откуда взялись разные апокалипсисы и прочее. А потом опять произойдет взрыв. "Праматерия ринется во все стороны, раздвигая и творя пространство. Опять возникнут галактики, звездные скопления, жизнь". А поскольку время движется по замкнутому кругу, то "значит, — он потряс пальцем, — число гибелей и возникновений"  Вселенной бесконечно! Эта мысль была известна в Шумере, Риме, о ней знали Демокрит и Пифагор.


Мордорец жестом сдвинул всех в круг потеснее и заговорил Доверительно:


—  Существует так называемое реликтовое излучение. Это волны миллиметрового диапазона — след сверхплотного, сверх-раскаленного состояния Вселенной. Излучение это. оказывается, приходит не только из прошлого, но и из будущего! Это отблеск "мирового пожара", — разумеете? — исходящего из следующего цикла, в котором рождается новая Вселенная. Исследователи уже говорят о "внутреннем опыте", о своего рода "памяти молекул", атомов, элементов, частиц. В момент схождения материи информация в ней не уничтожается. Вы понимаете, к чему мы подходим? "Мысль о вечном повторении, вечном возвращении всего сущего присутствовала в сознании человека практически всегда... В этом вечном повторении всего, бывшего некогда, все опять совершит свой круг, и опять начнутся новые войны, и снова могучий Ахилл отправится к Трое". Все уже было и будет несчетное число раз!


По мере того, как мордорец говорил, слушавшие все теснее смыкали круг. А он перешел на совсем интимный тон:


—  "Знакомо ли вам ощущение, когда что-то происходящее кажется знакомым, словно все это вы уже видели?" "Путешествуя как-то из Страссбурга в Друзенгайм Гете на какой-то миг почувствовал себя в некоем сомнамбулическом состоянии и вдруг увидел себя со стороны. Однако в другом платье, которого никогда не носил. Через восемь лет он снова проезжал это место и с удивлением обнаружил, что одет точно так, как это привиделось ему некогда..." И таких примеров много. Все они дают повод к размышлениям, "как и слова Христа, будто бы произнесенные им накануне распятия: "Все же сие было". ...все происшедшее, происходящее и то, что еще должно произойти, — неисчезаемо, неуничтожимо и пребывает вечно. Как пребывают вечно все живущие сейчас и жившие когда-то"[11].


Мордорец умолк. Круг снова расширился. Волнение покрывало лица слушавших румянцем, глаза их блестели восторгом. Во мне же боролись два чувства: желание рассмеяться перемежалось волнами какой-то безысходной тоски. Тут я увидел, что в нескольких шагах от нас стоит служитель культа и, пытливо всматриваясь в наши лица, мерно поглаживает пышную курчавую бороду. Увлеченные рассказом мордорца, мы даже не заметили, как он подошел. А еще я увидел приближавшегося к нам другого мордорца. Оказывается, по ту сторону ворот была еще одна калитка. Из нее он и вышел. Этот мордорец был полной противоположностью первому. Элегантный серый костюм сидел на нем безупречно. Из-под узких, укороченных рукавов выглядывали накрахмаленные манжеты. У первого мордорца рукава мешковатого темного костюма закрывали кисти рук до половины. Отличались мордорцы и прической. У первого волосы располагались на голове как хотели, а виски были высоко застрижены. Второй, видимо, только что вышел из парикмахерской. Волосы его были уложены на пробор, а виски закрывали тщательно подстриженные седоватые бачки. Приближаясь к нам, он улыбался приветливой, но искусственной, словно у диктора телевидения, улыбкой. Пока он подходил, заговорил приверженец НЛО. Кося глазом на служителя культа и явно имея в виду его, он сказал:


—  Во всех религиях мира имеются свидетельства, что космические пришельцы уже неоднократно бывали на Земле. Да и кто такие сами основатели религий, как не эти пришельцы? Их принимали за сверхлюдей, и они таковыми и были, поскольку владели более высокими энергиями.


—  Йоги достигают того же с помощью дыхательных упражнений, — заметил последователь индийской философии.


—  И не только они, — возразил приверженец НЛО. — С помощью аутотренинга тонкими энергиями может овладеть всякий. Но я хочу сказать о религии. Посудите сами, Христос в Евангелии то и дело читает мысли на расстоянии...


Но тут служитель культа перебил его. Нараспев и окая, он произнес:


— Словеса, словеса, словеса!


Все оживились.


— Напрасно вы так думаете, — игриво улыбаясь, как это делают взрослые, беседуя с детьми на недетские темы, сказал мордорец, — между нами возможно взаимопонимание, только для этого нужно идти на взаимные уступки. А главное — нужна терпимость. Пусть для вас Христос явился сверхъестественным путем, а для нас — естественным, как человек больших дарований, подобный, например, Конфуцию или Магомету.


—  Кроме того, — поддержал первого мордорца второй, — нас сближают и социальные цели. Вы ожидаете, что он опять придет, чтобы утереть слезы униженным и угнетенным, накормить голодных, дать кров бесприютным, — но таковы и наши цели.


Служитель культа посмотрел на него с недоверием, и тот, заметив это, продолжал:


— Я понимаю, вам мешает опыт прошлого. Но мы живем в новой реальности. Перед церковью поставлены большие задачи: вести патриотическое воспитание, бороться за мир, заниматься благотворительностью.


Тут я опять не сдержался.


—  Представим себе, — сказал я не без резкости, — православных, католиков, протестантов, как все они занимаются патриотическим воспитанием в Италии, Франции, Германии, России, а светская власть между тем вступает в политические конфронтации. Как тогда быть церквям? Испокон веков у церкви была одна задача: помогать людям находить связь с Богом.


—  А как тогда быть с "кесарево кесарю"? — возразил мне первый мордорец.


— Церковь платит налоги. — ответил я.


— И немалые, — добавил слижитель культа.


— А еще, — продолжал я, явно горячась, — не замечаете ли вы, что, говоря о материи, вы перешли от науки к своеобразному вероучению? Вы наделили материю всеми свойствами духа. Вы уж простите меня, но из сказанного вами возникает тот самый фидеизм, в котором вы обвиняете всех духовно ищущих.


—  Вы не правы, — холодно возразил мне первый мордорец. Он назидательно поднял свой похожий на сук палец. — Мы во всем основываемся на опыте, на эксперименте.


— Не об опыте речь, а о том, как вы его истолковываете, — сказал я. — Вот пример: лишь из математических вычислений следует, что при движении со скоростью света масса убывает до нуля. Вы же утверждаете, что живой человек при таком движении начнет молодеть, вернется к младенческому состоянию. А потом, что будет с ним? Он начнет минус-жизнь? И вообще, вы и откровенной магии уже придаете наукообразный вид. Ваши ученые "исследуют" всякие виды ворожбы и колдовства, нарекши их парапсихологией, даже "моделируют" новые виды заговоров и прочей чертовщины. Я не выдумываю — об этом пишут в газетах. А возьмем массовую культуру, что происходит в ней? Не магия ли это, не откровенный ли шаманизм? Однако вы нашлись и тут. С ученым видом вы объявили: "Рок-лаборатория"! Пройдет немного времени, и вы откроете "порно-академию".


— Ладно тебе устраивать охоту на ведьм! — дружно заворчали на меня люди умственного труда, и в их голосах я уловил знакомые интонации народного негодования. А самый молодой из них, видимо, десятикласник, так даже закричал на меня:


— Вам бы только запрещать! Чтобы кругом ходили, взявшись за ручки, подстриженные мальчики и девочки в платьицах.


— Да причем тут запреты! — сказал я с досадой, сбитый с толку его горячностью. Но потом я как-то вдруг сразу успокоился, и мне захотелось, чтобы он понял меня. Я стал рассказывать ему, какую роль в африканских культах играла ритуальная музыка, послужившая прообразом для всех экспериментов с поп-музыкой. Я попытался также объяснить ему, сколь могуч европейский музыкальный гений и как, будучи лишь направленным по ложному пути, он углубил суггестивное, разрушающее личность действие африканских ритмов и т. д.


—  Вначале вам кажется, — сказал я, — что вы как-будто бы самоутверждаетесь, собираясь вокруг рок-ансамблей. Они для вас некие символы протеста против того, что в обществе уже отжило свой век. Но, скажи мне — это длится не одно десятилетие, — где плоды этого самоутверждения? Где яркие, сильные, независимые индивидуальности, воспитывавшиеся с детства на поп-музыке? Их нет. И  речь все больше заходит о потерянных поколениях.


Пока я говорил, мордорец насмешливо посматривал на меня и не перебивал. Он был абсолютно уверен в провале моего намерения и, когда я закончил, небрежно обронил:


— Он заснул, слушая тебя.


— Но не его, а наша с тобой в том вина, — сказал я. — Ты отучил его мыслить, а я пока не нашел нужных слов, которые были бы ему понятны. Но я надеюсь их найти. Ибо и в нем, и во мне одна и та же искра Божия. Как, впрочем, и в тебе? — добавил я вопросительно.


Но от моего вопроса мордорец вдруг ощетинился.


— Спасай себя, — злобно проворчал он. — И не суйся, куда не просят.


Тут из-за его спины появился еще один мордорец, своим видом напомнивший мне элегантного черта из "Сказки" Василия Шукшина.


— Славяноффылы! — брезгливо процедил он сквозь зубы.


—  А ты не думай, что я за тебя! — вдруг храбро вскинулся против мордорца десятиклассник. — Я хоть и не все понимаю, о чем он говорит, — он мотнул головой в мою сторону, — но и таких, как вы, насквозь изучил! — и он дернул ворот рубахи.


Разрядить возникшее напряжение попробовал служитель культа.


— Ваша общая беда, дети мои, — мягко сказал он, — состоит в том, что вы слишком отдалились от церковной ограды.


Мордорец скорчил презрительную гримасу и заговорил, обращаясь только ко мне:


— Я тебя, умника, уже давно заметил. — В его голосе зазвучали интонации Джона Сильвера, которые я почему-то постоянно ожидал от него услышать. — Что ж, поговорим откровенно. Эти, — он презрительно махнул рукой в сторону своих собеседников, — и слушая, ничего не услышат.


При этих словах мордорца я с ужасом увидел, что лица у них вдруг словно погасли, словно их мгновенно объяла дремота.


— Ты правильно догадался, — продолжал мордорец, — что речь ныне идет о супер-идеологии, которая всех бы удовлетворила и все бы объяснила и объединила. Кирпичами в возводимый нами храм знания лягут все: и Кант, и Энштейн, и Гегель, и Дарвин, даже ваш Соловьев и ваш Иошуа. А если некоторые, вроде тебя, не захотят войти в тот храм, то вам просто не останется места в мире.


И снова впадая в патетический тон, мордорец довольно долго развивал передо мной картину будущего устройства мира. Что-то 
знакомое то и дело слышалось мне в его словах. Позже я понял, что это были перепевы из "Легенды о Великом Инквизиторе" Достоевского и из известных антиутопий. В заключение мордорец подвел такой итог:


— Итак, ваша карта бита! Поймите хоть это.


Его речь, должен признаться, подействовала на меня чрезвычайно угнетающе. Она не производила впечатление бреда или пустой утопии. В ней звучало основательное знание дела. Когда он закончил ее, я не нашелся, что ему возразить, и лишь промямлил что-то в том духе, что мы не играем в карты.


Так как же вы собираетесь нас обставить?! — торжествуя и с сарказмом воскликнул он, и мордорцы преувеличенно дружно рассмеялись.


Но тут мне на помощь пришел кое-кто из тех, на кого речи мордорцев не производят никакого впечатления.


— Мы просто объясним вас, — сказали они.


Эти слова сразу изменили всю картину. Первый мордорец от мгновенного прилива ярости сделался иссиня-багровым и что-то силился сказать, но органы речи не повиновались ему. Из калитки позади него протянулись необычайно длинные руки и, схватив его за воротник, втянули вовнутрь.


И уже из-за калитки донесся групповой вопль:


— Не позволим!


Элегантный мордорец быстрым шагом отправился к старому бастиону идеализма. А над порталами Мордора взвились отвратительные назгулы. Голосами, от которых по спине побежали мурашки, они завыли:


"Так действуй, насилие!
Почувствуйте, стихийные духи,
Силу своего владыки...!"


Из зловещей Минас-Моргул подземным гулом, сотрясая землю, донеслось:


"Бороться буду"!


А из ясного неба, голубизна которого, по словам Гете, уже сама есть теория, прозвучало в ответ:


"Служа Богам борьбою!" [12]


И все стихло. И пока Мордор инвертирует, мы продолжим наше введение.


Что особенно важно понять в современном материализме — это его намерение стать вероучением, столь же универсальным, как Христианство. Такое намерение должно было возникнуть с неизбежностью, поскольку вставшая на путь научно-технического прогресса цивилизация потеряла "ключ к сущности человека"(К. Ф. Вайцзекер); она впала в атеизм нового типа, который не следует понимать традиционно, как результат разочарования научно мыслящих людей в старых догматах веры. "Обезбоживание" мира, как предупреждает Хайдеггер, "не означает простого устранения богов, грубого атеизма. ...Возникшая пустота заполняется историческим и психологическим исследованием мифа" [13]. Но делается это весьма своеобразно. Поскольку духовный вакуум постепенно охватывает фактически, все пространство культуры, то "научный" или, как он себя называет, "диалектический", материализм, превращаясь, так сказать, из проблемы "давления" в проблему "всасывания", видит свою задачу в том, чтобы попросту подменять содержание понятий и представлений, которыми живет культура, сохраняя их внешнюю традиционную форму. По этой причине он заводит речь о бесконечном утончении энергий, чем как бы упраздняется сама необходимость говорить о какой-либо иной, кроме физической, реальности. Объявлявшийся прежде вторичным, физический мир наделяется всеми атрибутами мира духовного, в силу чего спор о существовании духа подменяется такой дилеммой: считать ли галлюцинации и бессознательное за чувственную реальность или всякую духовную реальность принимать за галлюцинации?


При такой постановке вопроса мало что остается от науки, она тогда перенимает приемы теологии, в ней умирает интерес к поиску истины. Вот почему, отстаивая ныне духовно-научное мировоззрение, необходимо в первую очередь помнить гетевский принцип:


Обдумай что,
Но более обдумай как.


Этот принцип приобретает поистине общеметодологическое значение, и не только в науке, но и в религии, и в искусстве. Ныне, говоря языком спортсменов, "планка" познания, отделяющая человека от истины, поднята на большую высоту, и не столько за счет объективных факторов культуры, таких как абстрактное искусство, атональная музыка, новейшие естественнонаучные открытия, сколько за счет недобросовестности при насаждении господствующих воззрений. Поэтому в наш век требуется несравненно больше сил самосознания, чем в прошлом, чтобы такую "планку" преодолеть. Рассмотрим это на двух больших примерах, образующих, по нашему мнению, существенную часть описанной выше цитадели.


Пусть первым примером будет психоанализ. Лишь через понимание того, как он создавался и как подается широкой публике, можно разглядеть его истинное существо. В Восточной Европе он долгое время был под запретом, благодаря чему к нему развился огромный интерес, в известной мере метафизического свойства. Серьезное его  изучение было исключено, поскольку была изъята соответствующая литература. И тем не менее, уже лет пятнадцать-двадцать тому назад полуофициальная апологетика психоанализа служила признаком утонченной учености. Его критика с позиций диамата почти никем не принималась всерьез и рассматривалась как неизбежная дань идеологии. Неофициальная же критика грозила повлечь за собой для того, кому он не нравился, обвинение в непроходимом провинциализме и презрение.


В силу разных причин психоанализ обрел популярность. Одна из них заключается в его легко доступной методологии, создающей иллюзию, будто она способна "открыть дверь" любой тайны, дать ключ к решению всех мировых загадок. Сфера примеров, иллюстраций, аналогий, которыми оперирует, например, Карл Юнг, подкрепляя свои медицинские выводы, включает в себя и философию, и литературоведение, и древние культы, древние Мистерии, и толкование мифов и всех религий мира, и многое другое. Мало кому доступна такая широта познания, и потому многие интерпретации Юнга попросту принимаются на веру.


Однако если кто-то хорошо разбирается хотя бы в одной из затрагиваемых Юнгом сфер культуры, то он легко поймет, кому особенно импонирует психонализ. Это та, к сожалению, весьма многочисленная категория людей умственного труда, наиболее характерные свойства которой — поверхностность знаний и вместе с тем претензия на широкую эрудицию, интеллектуализм, не затронутый и малейшим чувством ответственности за познание, за истину. Люди подобного рода находят в психоанализе прямо-таки блистательный выход из своего неустойчивого положения. Достигается это следующим образом. Представим себе людей, серьезно занимающихся, скажем, раннехристианским или средневековым периодом истории философии. Им хорошо известно, насколько они трудны, загадочны, и даже не будет преувеличением сказать — сокровенны. Однако Юнг утверждает, что это вовсе не так. Достаточно лишь понять психологический тип всех этих, кажущихся столь таинственными, индивидуальностей: Оригена, Тертуллиана, Эригены, Абеляра и др., — чтобы открылось, сколь элементарна сама природа их идей. Кроме того, каждому интеллектуалу Юнг предлагает в подходе к любому уму, любому гению встать на позицию врача, имеющего перед собой психически нездорового пациента. Ну и, наконец, необоримо привлекательна возможность обронить мимоходом в кругу "людей знания": "А, Тертуллиан? Так это же классический интроверт интеллектуального типа!" Или: "Ориген? О, как понятен мне его "sacrificium phalli"! [14].


Чтобы не быть здесь голословными, сошлемся на одного маститого историка, Б.А.Рыбакова, которому мы в свое время были обязаны продлением русской древности вплоть до каменного века и на которого не посмеет не сослаться ни один исследователь, берущийся за тему древнерусской истории. В своем последнем труде "Язычество древней Руси" (Москва, 1987), написанном, как и все предыдущие, с позиций самого "магистрального" диалектико-материалистического метода, Рыбаков позволяет себе такую новацию: "...позволю себе высказать догадку относительно этимологии имени "скифского" Аполлона (имеется в виду герой скифской мифологии Гойтосиф. — Авт.). В славянских языках "гойный" означает "изобильный"; "гоити" — "живить". "Гоило" переводится как фаллос, и поэтому выражение русских былин "гой-еси, добрый молодец" означает примерно: "viro in plenis potentia"*) (с. 70)[* За написание латинской фразы ответственность несет автор цитированной книги.]. По прочтении такого пассажа трудно удержаться от комплимента и не воскликнуть: "До чего свежо и оригинально!" [* И еще хочется надеяться, что ни у кого не возникнет наивного вопроса, типа: Так как же тогда, выходит, приветствовали друг друга древнерусские люди?]


Интересно, что сам Юнг довольно легко сознается в своей некомпетентности в культурологических вопросах. В "Психологических типах" он пишет: "Кончая эту главу о принципе типов в истории античного и средневекового духа, я вполне сознаю, что не дал ничего, кроме простой постановки вопроса. Моя концепция недостаточно велика, чтобы исчерпать эту трудную и обширную проблему" [15]. А в другом месте он вообще говорит о том, что всецело ограничивает себя психологическим аспектом и не берется судить по существу затрагиваемых им иных областей знания, что его "компетенция недостаточно велика". Но все подобного рода признания Юнга, смеем утверждать, есть не более чем уловка, рассчитанная на то, чтобы обезоружить критическое отношение к своим сочинениям. Ибо уже в предисловии к цитированному труду он пишет: "...убежден, что психологическая точка зрения, приведенная в этом моем труде, имеет всеобщее значение, всеобщую значимость" (подчеркнуто нами. — Авт.). Это неправда, что Юнг лишь ставит проблему. Он судит, судит решительно и решительно обо всем: о сущности культуры, науки, религии, — и в конечном счете предлагает целое мировоззрение, за пределами которого не остается практически ничего.


Но оставим все сказанное нами лишь как преамбулу и обратимся непосредственно к методологическим посылкам Юнга. Примечательно, что в энциклопедиях его характеризуют как психолога и философа-идеалиста. Однако его психологический метод является всецело естественнонаучным и материалистическим. Об этом свидетельствует один из наиболее горячих приверженцев Юнга, редактор и издатель авторизованного перевода на русский язык его избранных трудов на русском языке Э. Метнер. В предисловии ко 2-му тому он прямо заявляет: "Психология имеет право проникать во все области, где действует душа человеческая... естественнонаучным методом". Так и поступает Юнг, хотя сам о своем методе высказывается противоречиво. Но, может быть, эту противоречивость также следует включить в его метод, ибо прослеживается она у него повсюду и вряд ли носит случайный характер. Так, на первой странице введения к "Психологическим типам" он пишет: "Мысли, нашедшие свое выражение в этой книге, возникли постепенно, прежде всего из бесчисленных впечатлений и опытов, практически приобретенных мною в качестве психиатра и врача-невролога". Из сказанного следует, что Юнг в своих исследованиях пользовался индуктивным методом, широко и вполне правомерно нашедшим свое применение в естествознании. Но тремя страницами ниже он заявляет: "...я принужден ограничиваться изложением принципов, выведенных мною из множества единичных фактов, которые мне приходилось наблюдать (т. е. добытых индуктивно. — Авт.). При этом надо заметить, что мы имеем дело не с deductio а priori, как может показаться, а с дедуктивным изображением эмпирически добытых пониманий". Как следует понимать эту двусмысленность? Вероятно так, что под выводы, добытые в узкой области эмпирической психиатрии, автор берет на себя смелость подвести обобщения, касающиеся всей культуры человечества, которые он добыл каким-то другим, не известным нам способом.


Претензия психоанализа на роль дедуктивной науки понятна. Ведь это дает право исходные посылки подавать так же аксиоматично, как это делают, скажем, в математике. Однако реального права так поступать мы за психоанализом признать не можем. Его попытка интерпретировать все культурное развитие как психиатрический факт попросту фантастична и не основывается ни на чем.


Юнг стремится абсолютизировать декларированные им психологические типы, и на этой основе делает выводы вроде следующего: "Затемнение суждений о себе встречается так часто потому, что каждому более выраженному типу свойственна тенденция к компенсации односторонности своего типа — тенденция биологически целесообразная, ибо она вызывает стремление поддержать душевное равновесие" [16]. Иллюстрируя далее свою мысль многочисленными примерами, Юнг не находит в истории цивилизации ни одной уравновешенной личности, а потому выходит, что все культурное творчество представляет собой не что иное, как стремление "компенсировать односторонность своего типа", обремененное, к тому же, сексуальным энергетическим "либидо" [* Делаемая Юнгом оговорка, что "каждому человеку присущи оба механизма" — интроверсии и экстраверсии. — мало чего стоит, поскольку развития он этой мысли не дает.]. Исходя из этой предпосылки, общий вывод о природе феноменов культуры напрашивается сам собой. Юнг великодушно предоставляет сделать его нам, помогая еще одним наставлением, что односторонность типа является нездоровьем и компенсировать ее целесообразно всеми способами, в том числе даже "биологически" (трудно сказать, что он подразумевает под этим).


И еще Юнг предупреждает, что каждый из нас отклоняется в ту или другую сторону, и "поэтому вполне естественно и то, что мы всегда склонны понимать все в смысле собственного типа".[17] Ну, а это, "вполне естественно", дает нам право сказать, что и вся теория Юнга есть не более чем проявление односторонности его типа. Подобную мысль высказал в свое время Рудольф Штайнер по поводу З.Фрейда. "Попробуйте, — говорит он в одной из лекций, — трактовать Фрейда в том же духе, как это делает он сам, выводя все вещи из подсознания, и вы должны будете сказать: фрейдова теория пришла из сексуальной жизни, она есть результат лишь сексуальной жизни" (178; 11.XI)**. Юнг, правда, оказался предусмотрительнее Фрейда и, угадав возможность такого возражения, попытался в свойственной ему манере "запутать следы". "Цель науки, — пишет он, — благодаря научному пониманию возвыситься над тем, что лишь опытно-познаваемо; цель эта всегда останется продуктом субъективной психологической констелляции исследователя, несмотря на всеобщую и доказанную значимость. ...Мы видим в объекте то, что лучше всего могли бы видеть внутри самих себя". Юнг заявляет это в начале "Психологических опытов", а в конце еще добавляет: "... я думаю, что к психическому процессу можно применить еще несколько других, столь же "истинных" объяснений, и притом столько, сколько существует типов. И эти объяснения будут уживаться друг с другом так же хорошо или так же плохо, как самые типы в их личных взаимоотношениях. ...Что бы мы ни стремились исследовать с помощью нашего интеллекта — все приводит в конце концов к парадоксальности и относительности" [18]. Перед такой "веротерпимостью" ученого остается лишь развести руками, поскольку взгляда шире этого уже не бывает. Только что тогда делать с уже упомянутым утверждением Юнга: "...убежден, что психологическая точка зрения, приведенная в этом моем труде, имеет всеобщее значение, всеобщую применимость"? Ответ на этот вопрос, по-видимому, элементарно прост: "Да ничего не делать! Кто хочет — принимай одно, кто не хочет — принимай другое".


Так раскрылось нам деструктивное мышление психиатра Карла Юнга, вслед за которым он хочет увлечь и нас. Правда, он обещает некий выход из шизофренически двоящейся дилеммы, состоящий в том, что субъективные умозаключения, полученные на основе односторонних, а следовательно, болезненных переживаний типов, могут быть приведены к "высшему синтезу". Но в это мы позволим себе просто не поверить, ибо — чем синтезировать? Интеллектом? Но он приводит к "парадоксальности". "Биологически"? — А как это сделать? Одним словом, нам остается лишь осуществлять "высший синтез" ряда "парадоксальностей". Таков, согласно Юнгу, итог теории познания и науки вообще. На самом же деле это итог одной только психоаналитической науки.


Таково "как" психоанализа. Наибольшее, что можно сделать, оценивая его, так это действительно отнести его насчет "собственной психологической своеобразности" создателей. Поняв это, мы уже с большей свободой можем обратиться к психоаналитическому "что". Посмотрим, как трактует Юнг сущность Христианства, вокруг которого в основном и вращаются его культурологические опусы. Особенно ярко "идеализм" юнговских воззрений раскрывается в его определении души. Он отличает ее от психики. Последнюю он определяет как "совокупность всех психических процессов, как сознательных, так и бессознательных" [19]. К душе он относит лишь "ограниченный комплекс функций, который лучше всего можно было бы охарактеризовать как "личность" [20]". И далее он ведет речь о синдроме "расщепления личности" и о тех способах, которыми личность пытается это замаскировать. Она вырабатывает определенные установки, среди которых "внешнюю установку, внешний характер, — говорит Юнг, — я обозначаю словом "персона"; внутреннюю установку я обозначаю термином anima, душа". Таким образом, душа — это всего лишь "установка" личности по отношению к самой себе, к субъекту. А что есть субъект? — Его образуют "прежде всего все те неясные побуждения, чувства, мысли и ощущения, которые не притекают с наглядностью из непрерывного потока содержательных переживаний, связанных с объектом, но которые всплывают ...из темных внутренних недр... лежащих за порогом сознания, и в своей совокупности слагают наше восприятие жизни бессознательного" [21]. Ну, а если это так, то все переживаемое ясным бодрственным сознанием — эстетические переживания и т. п. — остается объявить вторичным и — не побоимся сказать — "надстроечным" по отношению к странному "базису", "шламу души", поднимающемуся со дна бессознательного. К таким результатам фактически приходит бодрственное, предметное, рефлектирующее сознание Юнга.


Вторым краеугольным положением психоаналитической трактовки души является учение о "либидо". Основоположником этого учения является Фрейд, однако, как утверждает Э.Метнер, Юнг оказался "научно вынужденным одним решительным поворотом положить начало своей сексуальной энергетической теории Либидо" [22].


И вот с такими установками Юнг принимается за анализ Христианства. Опасаясь за способность читателя следовать за юнговскими экскурсами в эту область, популяризатор его трудов Э. Метнер призывает нас к научной дисциплине. Он пишет в предисловии к труду Юнга "Либидо, его метаморфозы и символы": "Многое в настоящей книге может показаться благочестивому читателю еретическим, кощунственным, если он не примет во внимание особой установки и особых прав научно-психологического исследования. Хладнокровное сопоставление низин душевных с вершинами духа может вызвать чувство возмущения, и однако аналитико-психологический скальпель, беспощадно, казалось бы, врезывающийся в организм религиозной жизни, на самом деле нисколько не лишает жизненности ту душевную ткань, которая необходима для жизни духа; и, открывая инфантильные либо архаические психологизмы этой ткани, он может даже привести к оздоровлению духа и оказать услугу его подлинно ценному религиозному зерну".


Удержим в памяти это метнеровское обещание и последуем за юнговским "скальпелем", которым он взрезает Христианство. Сделаем это не ради познания, ибо мы, люди конца XX века, ничего принципиально нового здесь не встретим, но ради долга понимать дух нашего времени и проникать в культурно-историческую симптоматологию в поисках выхода из углубляющегося кризиса познания и культуры. При этом дальнейшее изложение мы перенесем в примечания, сознательно идя на риск быть обвиненными в недостатке научного хладнокровия, в ложной скромности, провинциализме и проч. В нашу эпоху значительным элементом в методологию многих наук вошел снобизм, почему, собственно, и приходится столь существенным образом заниматься тем, как ныне подаются идеи, учения, настроения и т. д. Кроме того, нам хотелось бы сохранить за читателем право не погружаться во все те поистине грязные "либидозные" дебри, выдаваемые психоанализом за науку. Поэтому перенесенное в примечания пусть будет предназначено тем, кому изложенное на этих страницах покажется недостаточно убедительным [23]...


***


Некую квинтэссенцию юнговского "анатомирования" Христианства мы находим в работе "Психология бессознательных процессов". Он там прямо пишет: "Понятие Бога — это лишь просто-напросто (naernlich schlechthin) необходимая психологическая функция иррациональной природы, которая к вопросу о существовании Бога вообще не имеет никакого отношения. Ибо этот последний вопрос принадлежит к числу наиглупейших вопросов, какие только может поставить человек" [24]. Дойдя до этого места, иной читатель, возможно, воскликнет: "С этого и нужно было начинать!" Будем справедливы к Юнгу — он так и поступил, сделав это заявление в начале своей литературной деятельности [* Хотя в позднейших изданиях указанной работы оно было снято, но вовсе не потому, что Юнг стал думать иначе, что явствует из всего содержания написанного им в дальнейшем.]. Загадкой остается другое: чем руководствовался Э. Метнер, обещая нам "оздоровление духа" и укрепление "религиозного зерна" с помощью психоаналитического "скальпеля". В упомянутом предисловии он старается уговорить нас еще следующим образом. Он пишет: "Изучая произведения Юнга, следует всегда помнить, что он признал и со всей силой высказал эту автономию областей, эту неприкосновенность искусства и религии. ...нарушение автономии областей тотчас само обрушилось бы против психологии: она сама была бы признана лишь функцией мозга. Но признать, что все автономные области культуры входят всецело в сферу психологии, что искусство, религия, философия есть не что иное как психология, — значит перейти из особой автономной науки в сферу "панпсихологизма", в сферу особой, дурной метафизики, столь же догматичной, как и "панматериализм" [25].


Если в этом заявлении поменять знаки на противоположные, то мы получим совершенно правильную характеристику психоанализа. Ибо на самом деле Юнг не "признал" и "со всей силой" нарушил "автономию областей" и это обрушилось против самого психоанализа, который в конечном счете представляет собой не что иное, как одну из разновидностей "панматериализма", где все духовное содержание индивидуума сведено к набору функций мозга. И ничего не стоят заявления Юнга о том, что он, якобы, предметом психологии делает не ставшее искусство, а лишь процесс его формирования, не сущность религии, а ее эмоциональные и "символические" феномены. В самом деле, в чем, говоря по существу, разница между догматом "диалектического" панматериализма: "Религия ... (это) фантастическое отражение в сознании людей господствующих над ними природных и общественных сил...", и психоаналитическим: "Понятие Бога — это лишь просто-напросто необходимая функция иррациональной природы..."? Если разница здесь и существует, то она заключается лишь в том, что при определенных социальных условиях, согласно первому определению, религиозных людей принудительно перевоспитывают, согласно второму — лечат. Подобные вещи нет надобности доказывать людям конца XX века. И мы, таким образом, вновь убеждаемся, сколь это значительно — разглядеть, как подаются идеи. Тогда может случиться, что вся суть дела сведется к простому вопросу: зачем это делается?


Что касается психоанализа, то Рудольф Штайнер,отвечая на этот вопрос, говорит, что психоаналитик в верхних слоях души находит "расовые, национальные связи и т.п., что более или менее бессознательно заявляет о себе в душе; в самом же низу лежит демоническое, особенно неопределенное, "животный донный ил". А затем эти люди, сторонники психоанализа, нередко потихоньку, заявляют, что там внизу, в этих демонических глубинах пребывают те импульсы, которые ведут к гнозису, теософии, Антропософии и т. п." (168; 3.XII).


Так обнаруживается совпадение взглядов "передовой" философии, "передовой" психологической науки и старой теологии. Поэтому не станем ломать голову над тем, почему по поводу гетевских "Тайн" Юнг заявляет: "Там он пытается принять розенкрейцеровское решение, а именно соединить Диониса со Христом, розы и креста. Это стихотворение не трогает(!). Нельзя вливать новое вино в старые мехи"; или по поводу "Фауста": "Мы имеем здесь дело с тем исконным образом, которым усердно занимались уже гностики, а именно с идеей божественной блудницы, — Евы, Елены, Марии и Софии Ахамот" [26]. Для тех, кто не полный дилетант в вопросах христианского эзотеризма и истоков творчества Гете, подобные высказывания Юнга звучат как варварский набор слов, приправленный изрядной дозой пошлости и цинизма. И не может быть большей ошибки, чем принять все это за науку.


Выкладки Юнга интересны с совсем иной точки зрения. Для того, кто разобрался в их природе, они представляют собой один из значительнейших симптомов не должного схождения разнохарактерных феноменов современной цивилизации, вызывающих ее кризис. Что мы имеем здесь в виду? — Лишь изучая нашу цивилизацию симпоматологически, можно с пониманием встретить поразительное совпадение взглядов маститого "философа-идеалиста", которые мы только что процитировали, со взглядами безвестного материалиста из совершенно другого угла этой цивилизации, пишущего, например, такое: "Софиология возникла как своеобразный "гибрид" экстремистских форм богоискательства и ортодоксии — компромиссный вариант. ...Характер мышления софиологов определяет и специфику языка: многозначного, символического, допускающего различные толкования. Если в утопическом романе Джорджа Оруэла "1984" государство для контроля за мыслями создает особый язык — "двойной разговор", чтобы исключить даже "Мысленное преступление", т. е. малейший намек на расхождение Индивида с политикой правительства, то софиологи создают язык таких переливчатых символов, таких слов-оборотней, который споcобен противостоять языку с фиксированным значением слов. ...София — это сложный идеологический феномен" [27] [* Напомним, что в русской культуре софиологами являются Владимир Соловьев, Павел Флоренский, Александр Блок, Андрей Белый, кн. Е. Трубецкой и др.].


Так возводится Мордор. Метод его науки состоит в нагромождении несуразностей, с целью травмировать ими индивидуальное сознание, сбить его с ног, связать по рукам и ногам и кинуть в кучу массового, группового сознания, удерживаемого в заданных пределах силой суггестии. Психоанализ делает это не только своей теорией, но и широкой практикой. Общий итог деятельности психоаналитических консультаций, обслуживающих не только взрослых, но и детей, сводится к безудержному росту неврастении, истерии, половой распущенности. В недалеком прошлом в этом еще можно было сомневаться, но не теперь, когда вызрел устрашающиий плод сексуальной революции — СПИД. Ибо психоанализ есть одновременно и "крестный отец", и самая "передовая теория" этой, с позволения сказать, революции.


У каждой революции свой исход: у политической — террор, у сексуальной — умирание человеческого "я". Что же касается единственно правомерной революции — духовной, то на нее, после первых двух, у человечества уже не остается сил. Однако только в ней мир обретет решение задач, с которыми связано само его существование. Первая среди них — нахождение сознательной связи со сверхчувственными мирами. И именно здесь психоанализ встает поперек дороги. В нем содержится известная полуправда, когда речь идет о бессознательном, но делается это так, что в результате, как говорит Рудольф Штайнер, происходит "захват мышления подсознанием, волнами чувств в подсознательном, что означает нарушение строя организма. ... Мышление ориентировано на физический план ...Чувство действительно стоит в связи со всеми духовными существами, о которых можно говорить как о реальных. Так что если человек с недостаточными понятиями погружается в жизнь своих чувств, то он приходит к коллизии с богами — если хотят выражаться именно так, — но именно со злыми богами. ...В сфере чувств человек не может эмансипироваться от связи с духовным миром. Если же он в материалистическую эпоху эмансипируется от духовного мира в сфере рассудка, то тогда в мир своих чувств он будет входить с недостаточными понятиями; и он тогда может заболеть" (178; 11.VI). Он станет тогда одержимым этими вполне реальными злыми существами низшего мира души, что и находит свое выражение в неврастении и истерии. Гипертрофируя к тому же сексуальную сферу, довершают распад личности, затопляют сознание "шламом" инфернальных существ.


Единственно, что могло бы оздоровить душевную и духовную жизнь людей в наш критический век, — это внесение в культуру, в воспитание, в систему образования конкретных и систематических знаний о бессознательном, о тех реальных духовных существах, которые населяют мир за порогом бодрственного сознания, о высоких Божественных Иерархиях, отношение к которым во все времена составляет основу всех лучших устремлений человечества. Знание о них, в противовес психоаналитическому остроумию, укрепляет человеческую индивидуальность. И этой цели служит Антропософия. Она дает обширное, хорошо увязанное с фактами жизни, науки, культуры знание о сверхчувственном, а главное — науку посвящения, науку о том, как расширить сознание (а не утопить его в бессознательном) за пределы рефлексии и чувственных восприятий, чтобы оно, не теряя ни одного из уже приобретенных им свойств, смогло войти в те сферы бытия, которых привыкли как огня бояться в материалистическую культуру.


Наука посвящения существовала во все времена. Но это была не одна и та же наука. Она менялась в соответствии с изменением самого человеческого существа. Многие современные оккультисты, разделяя судьбу материальной культуры, приняли догму о том, что человек, как мыслящее, чувствующее и волящее существо, остается неизменным с той поры, как стал Homo sapiens. По этой причине они прибегают к любым оккультным приемам, не различая ни времен, ни народов, и склеивают из них совершенно немыслимую практику, подчас довольно эффективно вводящую в сверхчувственное, однако безнадежно уродующую и дух, и душу, и тело. До опасного курьеза граничащую с авантюризмом тенденцию довел Джон Лилли, ставящий с применением наркотиков якобы научные эксперименты.


В противовес всему этому в антропософски ориентированной науке посвящения все строится на укреплении мыслящего я-сознания и на его последующем возвышении и расширении. Подобный процесс всецело соответствует той новой ступени эволюции, к которой подошло человечество, по крайней мере его наиболее продвинутая, европейская часть. Некогда все люди обладали ясновидением, но были групповыми существами. Они утратили его, чтобы индивидуализироваться через выработку рефлектирующего мышления. К концу XIX столетия эта задача была решена, и теперь, хотят того люди или нет, врата сверхчувственного будут раскрыватться все шире и шире силой самих законов эволюции. Кто окажется не готов к новым условиям, по доброй воле станет заполнять психиатрические лечебницы, принимая открывающийся сверхчувственный опыт за болезнь. Ищущие же в атавистическом оккультизме будут со все большей легкостью обретать ясновидение, но ничего, кроме социального хаоса, оно человечеству не принесет. Духовный мир — это мир существ. Все в нем — только существа. Иные из них способны безгранично расширять человеческое сознание, одарять более высокими, чем физическое, формами бытия. Таких существ называют Божественными Иерархиями. Их имена запечатлены в христианском гнозисе. Для других существ, люциферических и ариманических, человек есть лишь средство в достижении неких целей, гибельных для самого человека. Они-то и заполняют психоаналитическое бессознательное, ослабляя и разрушая человеческую индивидуальность: они же караулят душу на Пороге сверхчувственного мира, когда она приходит туда с помощью атавистических практик.


Соответствующая нашему времени наука посвящения, которую дает Антропософия, приводит человека в связь с высокими духовными существами, открывающимися через Я. Поэтому она обосновывает и досконально разъясняет духовный опыт до его наступления. Другая ее особенность заключается в способности обновлять все сферы социальной жизни, доходить до повседневных задач любого человека, готовя его таким образом к встрече со сверхчувственным. И человек, вполне сознательно или нет, ныне сам хочет обрести реальный доступ к Божественному не в уединенной молитвенной практике, а именно в связи со всем содержанием своей жизни. Он хочет, чтобы повседневные занятия не деформировали его личность, не вынуждали на поиск еще одной, личной жизни. Удовлетворить такую потребность можно, лишь строя соответствующим образом всю социальную структуру общества, так, чтобы она объективировала всего человека в совокупности его духовных, материальных, гражданских интересов.


Эзотерике следует перестать быть пугалом для слабонервных или прибежищем для шарлатанов. Поэтому новая наука посвящения должна стать доступной всем людям, на всех ступенях их социального бытия, поскольку соединение человека с Богом не может быть уделом лишь избранных.


В массовом сознании сложилось стереотипное представление, что подобными вопросами должна заниматься церковь. Отчасти это так и есть. Только церковь пытается усовершенствовать лишь одну сторону человеческой природы — душу, питая жизнь чувств на самом элементарном уровне. Но человек трихотомичен. И тут церковь ничего значительного сказать не может; более того, она категорически возражает всякий раз, когда кто-то отваживается ставить такой вопрос. Поэтому нет ничего удивительного в том, что поиски сверхчувственного пошли в обход церкви. И поскольку процесс этот объективен, соответствует законам развития, то из Божественного мира навстречу человеческим поискам протянута рука помощи. Из самого Божественного мира звучит призыв христианизировать всю человеческую жизнь. Дело здесь заключается не в том, чтобы на фабрике учреждать Храм Мистерий, но необходимо, чтобы и стоящий за станком знал нечто о духовных процессах, сопровождающих его работу. Школьное воспитание должно служить раскрытию душевно-духовных сил в человеке, а не превращению его в запоминающее устройство, механически следующее набору абстрактных морально-этических норм, не имеющее ни малейшей надежды понять когда-либо их смысл и происхождение. Наконец, гражданское равенство должно из идеала превратиться в действительность.


В определенных кругах как на Востоке, так и на Западе, в мире католицизма, в англо-саксонском мире владеют наукой посвящения, но в силу древних традиций делают из нее тайну, не желая понять, что правила, условия и способы посвящения определяются не снизу, людьми, а сверху — Богами, почему они и приводятся всякий раз в связь е уровнем развития человечества. Две тысячи лет протекло с тех пор, как Архангелом Михаилом — Регентом космической интеллигенции — была разорвана завеса в храме, скрывавшая тайну посвящения. Величайшая из Мистерий — Голгофа — совершилась открыто, на всемирно-историческом плане. Однако для многих оккультных сообществ такой аргумент по сию пору остается недостаточно убедительным, и они по-прежнему продолжают хранить в тайне науку посвящения, давая ее остальному человечеству дозированно и в виде детских сказок об Алисе, храбрых хоббитах и т. п.


В западном мире не хотят считаться с повзрослением человечества. Оно же всеми правдами и неправдами ищет связи с духом, о чем свидетельствуют вспыхивающие, подобно эпидемиям, увлечения восточными гуру с их оккультными практиками, которые дают хоть какую-то духовную пищу. Западный потаенный оккультизм пытается что-то им противопоставить, но тайну посвящения по-прежнему продолжает хранить в узком кругу. Наружу выходят одни суррогаты, у которых лишь одна цель: переключить на себя внимание, уделяемое европейцами восточным учениям. О последствиях подобных действий для западной цивилизации если при этом кто-то и думает, то только с точки зрения сил, стремящихся эту цивилизацию вообще устранить с лица Земли. Одним из феноменов такого рода, несомненно, являются оккультные романы Карлоса Кастанеды, в которых повествуется о некой науке посвящения, якобы почерпнутой у индейского посвященного. Что фабула этих романов вымышлена, приходится говорить лишь по той причине, что в каждом, кто их прочел, живет страстное желание принимать их за действительность. Следует признать, что автору (или авторам; мы склонны думать, что над ними работает группа довольно опытных  оккультистов) удалось хорошо распознать тоску нашего века по духу. В то же время, он сумел необыкновенно угодить самому обывательскому вкусу к оккультному, учесть определенные слабости своих современников, обусловленные характером материалистической эпохи, а именно: желание понимать духовный мир на манер материального, не обременять себя проблемами морали, познавать сверхчувственное на манер увлекательного зрелища, когда духовно можно пребывать в полнейшей пассивности, отдаваясь любви к авантюрным сюжетам, щекочущим притуплённые нервы, и т. п.


Сюжет Кастанеды весьма традиционен. В нем с первого же взгляда легко узнается популярная в американской литературе тема о суперменах. Он лишь оснащает ее элементами настоящих оккультных теорий и практик, собирая их, что называется, со всего мира. Об этом вполне определенно говорит один из последователей и популяризаторов "донхуанизма" Лотар Лютге. Во введении к книге "Карлос Кастанеда и учение Дона Хуана", в которой он пытается из романтического сюжета образовать род пособия для повседневной оккультной практики, он пишет: "Описанная Кастанедой спиритуальная система поставлена во всеобщую взаимосвязь с другими эзотерическими учениями, чтобы показать ее общеупотребительность". Она трактует о способах расширения сознания, технике медитации, парапсихологии, йоге, парамедицине; она имеет параллели с описанным Юнгом "процессом индивидуализации". При этом, продолжает автор, Кастанеда не находит нужным заниматься вопросами теории познания. Из абсолютной непознаваемости собираются у него миры, "реальности", описать природу которых невозможно. Объективны они или субъективны — Дон Хуан не знает; их "материально-энергетическая манифестация безгранична" и т. д.[28]. В этих коротких словах сконцентрировано многое из того, о чем мы уже говорили в нашем введении как о симптомах кризиса цивилизации. На первом месте среди них стоит нежелание заниматься теорией познания. Это сделалось ныне главным свойством подавляющего числа духовных исканий. В результате философский агностицизм перерастает в оккультный, размываются абсолютно все точки опоры для индивидуального, для сознания; галлюцинация получает равные права с имагинацией.


Все это мы находим грандиозным образом задуманным и исполненным в романах Кастанеды. В них мир, на первый взгляд, приобретает даже целостный образ, но в виде некоего универсального "нечто", во всех своих частях пронизанного безысходным — иначе и не скажешь — релятивизмом. И, казалось бы, под такой мир можно подвести любую доктрину, но — нет, в точном соответствии с методом Юнга Кастанеда, несмотря на всю неопределенность и неопределимость своих опытов, в основу их, как нечто несомненное, кладет "материально-энергетический" принцип.


Отвечающий духу нашей эпохи оккультизм, утверждая я-сознание как универсальную и автономную основу человеческого бытия, признает за человеком право, и даже видит в том его долг, спрашивать обо всем: что оно означает по сути. Времена, когда ученик в Саисе безмолвствовал перед покрывалом Изиды, миновали. Парсифаль, не решаясь спрашивать о происходящем в замке Грааля, совершает чуть ли не роковую ошибку, которую ему удается исправить лишь с большим трудом. Все это, видимо, знает Кастанеда, и потому без конца спрашивает, но он задает псевдовопросы и получает на них псевдоответы, которые расшатывают не столько вредные закоренелые привычки мышления, сколько само мышление. Делается это следующим образом. Что с материалистическими представлениями невозможно войти в духовные миры — это аксиома всякого здорового оккультизма. Поэтому первоначально замысел Дона Хуана в отношении своего незадачливого ученика кажется естественным и понятным. Однако постепенно — через несколько романов! — обнаруживается, что никаких различий во взглядах между учителем и учеником не было, они просто пользовались разной терминологией [* Для читателей круг чтения растянулся на многие годы. Чтение Кастанеды превратилось в некого рода школу, в длительный воспитательный процесс, в котором на его нынешнем этапе можно делать любые акценты, выводы, давать любые интерпретации.]. Теперь невыясненными остались лишь частности, но уже заложены все необходимые предпосылки и для их материалистически-энергетического истолкования. Не вульгарного, нет! — ибо хотя и показано, что ничего, кроме материи, в мире нет, но позволено при этом саму материю принимать за сон о сне.


Следует еще отметить,что общий замысел романов Кастанеды не вполне оригинален. Первый его набросок мы находим в повести Ричарда Баха "Иллюзии". Бах в свое время привлек к себе внимание спиритуально тонкой повестью "Чайка по имени Джонатан Ливингстон". Другая его повесть представляет собой нечто совсем иное. Написана она в чисто хэмингуэевском стиле, но автор ставит в ней проблему духовного ученичества в условиях западной цивилизации, т. е. берет явно не хэмингуэевский сюжет, и благодаря стилю основательно её приземляет. Фигурирующий в повести учитель — сам Мессия (его зовут Дон (Дональд) Шимода (Химода); у Кастанеды — Дон Хуан), который работает автомехаником(!) и параллельно совершает разные чудеса. Мессией, как утверждает Бах, может стать любой; все дело заключается лишь в наших психических установках; таким же образом обстояло дело и в Палестине. Весьма симптоматично, что в самиздатском переводе повести на русский язык кто-то в весьма удачной стилизации дополнил ее еще двумя главами, где, продолжая фигурирующую в ней "книгу учителя" (своего рода евангелие, которое, якобы, также может написать любой), сформулировал — несомненно вытекающий из духа повести — такой тезис: "Мысль есть такая же форма, как и все, что нас окружает. Если ты веришь, что все вокруг тебя материально, то и мысль такова же".


Что касается связи учения Дона Хуана с индейским оккультизмом, то такая связь, несомненно, имеется. Но она дана опосредованно, сквозь призму старого европейского оккультизма. В одной из лекций Рудольфа Штайнера имеется интересное высказывание: "Американские индейцы ...имели интенсивное сверхчувственное знание, и это знание они приобретали с помощью тех методов, которым позже от них научились англо-американцы и в несколько окультуренном, но благодаря этому и декадентском виде затем сберегали" (192; 20.VII). Такая "окультуренность" и сказывается в том, что в книгах Кастанеды можно обнаружить отзвуки взглядов Канта, Гуссерля, Сартра, Юнга и др. По этой же причине в учении индейца отсутствует какая-либо связь с религиозными и культурными традициями древних американцев. Ни единым словом не обмолвился он ни о добром божестве Тецкатлипока, ни о зловещем Таотле и др., но зато свободно оперирует понятиями кантовской философии, психоанализа, рассуждает о "модальности времени" и т. д. и т. п.


Этого весельчака и добряка ни в малой степени не волнует судьба его соплеменников в настоящее время. Кастанеда объясняет такое поведение тем, что Дон Хуан посвященный и потому стоит по ту сторону добра и зла, где малозначащими оказываются даже различия между белой и черной магией. Что ж, при установках на максимальный релятивизм можно все знаки поменять на противоположные, тогда все одно: любить ли людей или причинять им страдания.


Как в малом, так и в большом, все у Кастанеды условно и относительно. Человек — это некий "сгусток энергии", Мироздание — "эманации", проистекающие из некоего центра, который чисто условно называется "орлом", поскольку Кастанеда категорически против любой персонификации, ибо "нет никакого объективного мира, а есть только вселенная энергетических полей, которые видящие называют эманациями Орла" [* Здесь и далее цитаты взяты из книги "Огонь изнутри". Этот "орел" весьма симптоматичен, если вспомнить сообщение Р. Штайнера об искушающем западную цивилизацию "зове орла" (230; 19. 20. X).]. Из таких "эманации" и состоят  все люди — "пузыри люминисцентной энергии". Почему люминисцентной? — Неизвестно. Возникает человек в результате "слияния двух частей свечения восприятий, по одной от каждого партнера" (т.е. родителей. — Авт.). И живет человек целиком по материалистическому катехизису. "Жизнь моего отца, — говорит Дон Хуан, — и его смерть ровным счетом ни к чему не привели ...мои отец и мать жили и умерли только для того, чтобы родить меня". Иное дело — сам Дон Хуан. Вступая на путь магии, он не более и не менее, как в своем материальном теле (в одежде и ботинках, разумеется!), влезает в некое иное измерение и там обретает бессмертие.


Будь Кастанеда русским, он, вероятно, не решился бы дать такой рискованный сюжет, ибо он уже есть у Достоевского в легенде о Великом инквизиторе, который говорит, что все люди, подобно траве, живут и умрут, и ничего от них не останется. И лишь избранным суждено бессмертие. Подобного рода концепции необычайно льстят честолюбию обывателей от оккультизма, которым присуща одна диковинная черта. Их моральные представления как бы отодвинуты в дохристианскую эпоху, когда господствовали оккультные теократии и право сильного мага принималось за основной закон.


Согласно Кастанеде, как человек рождается, так и умирает: без смысла, подобно растению или животному. На его "кокон" "люминисцентной энергии" налетает "накатывающая сила", и он сворачивается, как истлевающий лист. И лишь полученные им в жизни восприятия вбираются энергетическими полями (вспомним "перманентный атом" Циолковского), которые лишь ради этого и создают "коконы", называемые людьми. Зачем им это нужно? — Неизвестно. Почему "создают", если все — одни только поля? — неизвестно. Подобные откровения подаются нам на основе иных, не доступных простым людям восприятий. Но не следует спешить называть их сверхчувственными. Для этого, согласно Кастанеде, никаких оснований нет, а значит, и вопрос о противоположности материи и духа является праздным, надуманным. Нет ни духа, ни материи. Все это лишь наименования. Существуют только энергии (т.е. материя!).


Кастанеда вопрошает Дона Хуана, как быть с тем фактом, что существуют радиоволны, ультразвук, а мы их не воспринимаем? Тот отвечает, что мы пользуемся лишь малой частью наших способностей. В нашем "коконе" имеется некая "точка сборки", двигая которую (наподобие ручки реостата или конденсатора переменной емкости) мы можем, кроме нашего, "собрать" еще семь миров и таких, которые не хуже и не лучше того, в котором мы живем. Но что значит "собрать"? — спросим мы. — Означает ли это, что миры создаются наподобие компьютерного моделирования, они не реальны? — И да, и нет. Определенного ответа на такой вопрос Дон Хуан не дает. В одном месте он говорит Кастанеде: Ты "склонен верить, что все происходит в твоем воображении"; а в другом: "То особое соответствие, которое мы ощущаем как мир, является производным особого места, в котором располагается наша точка сборки на коконе".


Праксис, через который проходит Кастанеда, напоминает популярные фильмы ужасов, и в то же время — он действительно оккультный. Следует вообще сказать, что все, о чем заводит речь Кастанеда, имеет свои соответствия в тех или иных системах оккультизма, все производит знакомое впечатление и может быть интерпретировано дальше, шире, глубже и яснее, чем это делает Кастанеда. Более того, трудно отделаться от впечатления, что он и сам об этом знает и тем не менее строит иную, совершенно определенную концепцию, цель которой не объяснять, а сбивать с толку.


Когда в своем первом романе он начинает жевать пейот, то в этом просматривается ставшая совершенно упадочной древняя процедура принятия так называемого "напитка забвения", под влиянием которого у ученика древних Мистерий, как говорит Рудольф Штайнер, "мозг, если я могу так выразиться, делался более "жидким", чем он бывает в обычной жизни", и можно было мыслить "больше мозговой жидкостью, чем твердыми частицами", благодаря чему человек приходил к сверхчувственным переживаниям (210; 11.11). Так это было тысячи лет тому назад, когда человек был всецело групповым существом и его мышление лишь в малой степени опиралось на физический мозг. Ныне подобная процедура попросту увела бы человека в мир враждебных ему существ, сделала бы его одержимым ими, что, собственно, и происходит с Кастанедой. Но как такие вещи объяснить приверженцам оккультного материализма, для которых не существует ни Бога, ни черта? Для них вполне убедительно звучит замечание Дона Хуана, что он прибег к пейоту лишь как к невинной уловке с целью поколебать материалистические представления ученика.


Или возьмем переживание Кастанедой чувства страха. В древних Мистериях с его помощью человек приводился в каталептическое состояние, в котором он как бы всасывал в себя то духовно вечное, Божественное, к которому он подводился опытными иерофантами. Кастанеда приводится в "энергетические поля", в мир ариманических существ, стоящих за физическими энергиями, магнетизмом, электричеством, и их-то он и вбирает в себя. Дон Хуан, если таковой действительно существовал, довольно грамотно ведет Кастанеду путем ариманической инициации, сохраняя свой замысел в тайне  от него. Этому методу он верен во всем. Например, он систематически воспитывает в Кастанеде такое представление о морали, где, учитывая его католическое прошлое, он не предлагает ему прямо принять зло за добро, но делает их понятия относительными. Кастанеда должен воздерживаться от половой распущенности. Но почему? Лишь потому, что "это единственно реальная (выделено нами. — Авт.) энергия, которой мы располагаем". Ее нужно экономить для "точки сборки". Дон Хуан добряк, но — по чистой случайности, как говорит он сам. Учителями бывают и черные маги. Кому как повезет, и все это только частности. На том пути, по которому идет Кастанеда со своими героями, "любовь так же эффективна, как и ненависть или печаль".


Кастанеда переживает видения двух родов: либо ужасные призраки,  либо лишенные всякой образности цветовые явления, лишь отдаленно напоминающие земные ландшафты. Более реальными считаются вторые. И там человека ждет безнадежное одиночество. Образные переживания рождаются с темной стороны "кокона", которая "сумрачна и зловеща"; там пребывает "непознанное, которое никому не нужно" (донный шлам?). Но Кастанеде все же почему-то приходится познавать именно "зловещую" сторону, где находится "страшный склад отбросов и неисчислимая куча человеческого хлама; очень мрачный, зловещий склад", разные фантазии, галлюцинации, видения насилия, убийств и ...духовность, религия, Бог! И тут нам остается только воскликнуть:


"Ба, знакомые все лица!"


Так, поводив нас долго (годы) и увлекательно по морям космического релятивизма, Кастанеда дает нам обрести "почву" под ногами. Ощутив ее, мы отдаем должное автору и говорим: однако, как ловко проделал он с нами свой фокус! И, уже освободившись от чар, лишь с нарастающей тревогой за судьбу человеческой души, мы читаем о том, что переживает Кастанеда на своем "складе". От близости духа, к которому его, наконец, подвел учитель, в нем вспыхивает любовь к людям, желание молиться Богу. Он на самом деле подступил к Порогу сверхчувственного мира. Но Дон Хуан лишь смеется над незадачливым учеником. Ибо Бога-то нет! Он, как уже показал Карл Юнг, есть лишь "психологическая функция иррациональной природы". Перейдя в состояние "видящего", Кастанеда переживает образ, о котором говорит: "Великолепие этого зрелища было выше всего, что я могу сказать... Я знал без тени сомнения, что стою лицом к лицу с Богом, источником всего, и я знал, что  Бог любит меня, что Бог есть любовь и всепрощение"; и далее: "Пока я созерцал этот свет со всей страстной силой, на какую был способен, свет, казалось, сконденсировался,и я увидел человека, сияющего человека, излучающего харизму, любовь, понимание, искренность, истину, — человека, который соединил в себе все доброе, какое только существует... Я упал на колени..." И как реагирует на это Дон Хуан? Он объясняет, что Кастанеда видел всего лишь "шаблон(матрицу)"(!) человека, подобный "гигантскому штампу, который постоянно штампует людей, как если бы их все время подносил конвейер на каком-либо серийном производстве"; мистики совершили "безнадежную ошибку", принимая "шаблон" за "всевидящего Творца".


Если кто-либо, прочтя все это у Кастанеды, скажет, что описанное им не есть черная магия наихудшего сорта, то пусть он тогда объяснит, что такое черная магия вообще. Нет, Кастанеде не повезло с учителем. Его учитель черный маг, прячущийся за маской юмора и добродушия. И все его романы есть описание черномагических, ариманических ритуалов посвящения, инспираторы которого сознательно ведут борьбу со Христом.


Для понимания приемов, принципов такого рода инициации можно многое почерпнуть в сообщениях Рудольфа Штайнера. В одной из лекций, где он излагает кое-что из того, о чем можно прочесть у Кастанеды, он говорит: "Вы, возможно, возразите: как можно быть настолько глупым, чтобы прямо-таки планомерно оторваться от нормального развития и проникнуть в совершенно иной духовный поток? — но это довольно близорукое суждение, суждение, в котором не думают о том, что, исходя из определенных импульсов, люди могут получить страстное стремление искать свое бессмертие в иных мирах, чем те, которые мы называем нормальными. Я скажу так: вы не желаете принимать никакого участия в ариманическом бессмертии? Что же, это ведь очень хорошо! Но поскольку многое среди первейших понятий остается неясным... то человек хочет изъять себя из мира — который мы называем нормальным, — включая теперь и свою жизнь между смертью и новым рождением, и говорит себе примерно следующее: Мы не хотим далее иметь Христа своим водителем, — Который ведь ведет именно через этот нормальный мир, — мы хотим иметь другого водителя, мы хотим встать именно в оппозицию к нормальному миру. — Такие люди через подготовление... получают представление того рода, что мир ариманических сил — это более могущественный духовный мир, что они могут в нем продолжать то, что усвоили здесь, в физической жизни. И теперь уже наступило такое время, когда в подобные вещи необходимо всмотреться. Ибо кто этого не знает ...тот не в состоянии понимать современность. ...Средства оторваться от этого мира, в котором люди достигают своего правильного развития, ставя себя на служение 
Христу, средства эти многочисленны, и о многих из них, даже близлежащих, непросто говорить, ибо, касаясь этого близлежащего, не подозревают о том, что при этом соприкасаются с действием оккультных импульсов огромной силы, распространяющихся в человеческой душе" (174; 22.1).


Книги Кастанеды показывают, сколь далеко ушли приверженцы черномагических ритуалов в наше время. Им, несомненно, известно, что в мире жизненных, или эфирных, сил Земли совершается второе Пришествие Христа. После специальной магической подготовки, основанной на вживании в мир подприродных, ариманических сил, они подводят своих учеников к переживанию этого События, и те как бы по доброй воле отвергают его. Так готовится новая раса человеческих существ, которая будет вырвана из нормального хода эволюции. Подобное уже случилось однажды, в эпоху древней Атлантиды. В будущем человечество вновь столкнется с особой расой существ, прошедших обработку ритуальной черной магией в нашу эпоху. Они будут особым образом вплетены в силы магнетизма, электричества и вести получеловеческое-полуживотное существование, безмерно развивая в своей среде инстинкты зла. Такое будущее активно готовят вполне определенные группы оккультистов, скрывая свои истинные намерения под различными масками, одни из которых кажутся парадоксальными — вроде догмы о непогрешимости папы, другие — занимательными, подаваемыми в стиле "Великолепной семерки", каковыми являются книги Кастанеды.


В редакторском предисловии к одной из них говорится, что они "стали не только бестселлерами, но превратились в классику, а новость о его (Кастанеды) посвящении в мир магии, колдовства... (стала) частью нашей культуры". Но нет, они стали не частью культуры, а новым выражением материалистического невежества и варварства. Ими в массовую культуру заложен некий фундамент, и теперь, основываясь на нем, Дон Хуан — индеец из племени яки, супермен, оккультист и ковбой — может до бесконечности падать в нужных местах на землю от хохота, незамысловатыми антиномиями ставить в тупик своего простоватого ученика — плод западно-европейской образованности и католического воспитания — и так вытаптывать любую сферу человеческой культуры: философию, эстетику, историю, религию, мораль, науку, возводя меж тем упорно и систематически некую универсальную ариманическую посвятительную науку Мордора.


На основе Антропософии можно было бы без особого труда провести доскональный анализ оккультных подоснов кастанедовских сочинений, и тогда масштабы и характер заложенного в них стали бы еще очевиднее. Но это было бы уже самостоятельным исследованием, которое не входит в нашу задачу. В нем можно было бы показать, как Кастанеда искажает знание о человеческом двойнике, приписывая "олли" не свойственные ему черты, а романтически поданный "уход" Дона Хуана в "собранные" миры предстал бы тогда перед нами во всем его невыразимом трагизме. Ибо уходит он в так называемую "восьмую сферу", где Ариман готовит субстанцию для особой, всецело отпадающей от Христианской эволюции планеты. Ни одна человеческая душа, говорит Рудольф Штайнер, не смеет желать попасть на ту планету, ибо страдания, которые ее там ожидают, превосходят всякое воображение.


Кастанеда не случайно ставит в центр своих романов индейского посвященного, ибо в кругах американской ариманизированной магии индейский оккультизм играет огромную роль. Истинное содержание того, что через романы Кастанеды предлагается нам в виде туманной, адаптированной для европейского характера эзотерической теории, за пятьдесят лет до их появления раскрыл Рудольф Штайнер. В лекции от 18 сентября 1916 г. он рассказал о Мистериях западного полушария, которые существовали там задолго до открытия Америки. Они обладали определенным учением и "некая единая сила, которой подчинялись и за которой следовали все без исключения, почиталась как призракообразный дух, тот дух, который был преемником великого Духа Атлантиды (Тао), дух, который понемногу приобрел ариманический характер, поскольку хотел действовать со всеми теми силами, которые были правомерными лишь в Атлантиде, а вернее сказать, уже в Атлантиде ариманизировались. ...Этот дух называл себя словом, которое звучит примерно так: Таотль. Это была ариманическая разновидность великого Духа, Таотль — мощное, не нисходившее до физической инкарнации существо". Оно действовало как инспиратор в особых мистериях, где посвященные стремились привести жизнь к такому оцепенению, механистичности, чтобы над земной жизнью могла быть в будущем возведена особая люциферическая планета и люди с земного плана вытеснялись бы на нее, т. е. это был замысел, в котором Ариман и Люцифер как бы протягивали один другому руки. "На полном истреблении всякой самостоятельности, — продолжает Рудольф Штайнер. — всякого внутреннего движения возводилось то всеобщее земное царство смерти, и в мистериях Таотля вырабатывались силы, делавшие человека способным установить такое механистическое земное царство. Для этого нужно было знать большие космические тайны", проявляющие свое действие на Земле.


Мудрость подобного рода живет во всех Мистериях, вопрос лишь в том, как с ней обращаться. В мистериях Таотля эта мудрость сообщалась тем, кто приходил к посвящению с помощью  ритуальных убийств, совершавшихся путем вырезания желудка (такой смертью умерло немало испанцев при завоевании Америки). Тайны сообщались посвящаемому лишь по частям — от убийства к убийству. И когда посвящаемые оказывались достаточно зрелыми, "им сообщалось, какого рода взаимодействие возникло между теми, кого убили, и теми, кого посвящали. Тот, кого убивали, должен был быть подготовлен к тому, чтобы пройдя через такую смерть, устремиться в люциферическое царство, а посвящаемый должен был получить мудрость для того, чтобы земной шар преобразовать определенным образом и изгнать с него человеческие души. Благодаря тому, что создавалась связь между убиваемым и посвящаемым — не убийцей, а посвящаемым, — для самого посвящаемого также возникала возможность быть взятым с Земли другой душой, т.е. в нужный момент также смочь покинуть Землю".


Конечно, продолжает Рудольф Штайнер, это были мистерии самого возмутительного рода, намеревавшиеся истребить всякий смысл человеческого бытия. Поэтому им были противопоставлены другие Мистерии, подготовленные той сущностью, которая известна под именем Тецкатлипоки. В некотором смысле он был подобен Богу Ягве, хотя иерархически стоял значительно ниже. Учение Тецкатлипоки широко пошло в мир, и для борьбы с ним в мистериях Таотля был воздвигнут некий дух, воплощенный непосредственно на земном плане, подобный гетевскому Мефистофелю. Его звали Кватсалькоатль.


С другой стороны, в определенное время в Центральной Америке родилось существо, о котором говорили, что Дева родила его через непорочное зачатие от окрыленного существа, пришедшего с Неба. Это дитя родилось около первого года христианской эры. В его миссию входило преодолеть власть рожденного в мистериях Таотля черного мага, пожалуй, самого великого из всех черных магов, ступавших по земле. Дитя звали Вицлипутцли. Когда оно выросло, ему удалось, в результате продолжительной войны, победить черного мага и заклясть его силу, убить его знание и тем снова направить к инкарнациям души людей, уже получивших тягу следовать за Люцифером. "Так не осуществилось то, — заключает Рудольф Штайнер, — что могло бы осуществиться в тех областях, если бы мистерии Таотля принесли свои плоды. Однако в эфирном мире продолжает жить то. что в силах, в дальнейшем действии сил осталось от стремлений тех мистерий. Все эти силы продолжают существовать подчувственно ...Они находятся здесь, они в некотором роде находятся под вулканическим слоем обычной жизни". И когда человек проникает под этот слой, то его там ожидают большие опасности. Потому о них должно быть сказано открыто. А "если о тех силах ничего не будут знать, то они могут стать непреодолимыми, и условия, бывшие сравнительно благоприятными для человечества в период, когда оно их не осознавало, могли бы обернуться для него сущим проклятием". — И они, можно сказать, уже обернулись! Во всем социальном экспериментировании XX века, с его неисчислимыми жертвами, именно и действуют силы, на которые указывает Рудольф Штайнер, а люди не желают ничего знать о них. В конце века человечеству предлагается еще иным образом встать в их фарватер, приняв их как "классику", как "часть нашей культуры". В дальнейшем такие предложения будут делаться со все возрастающей силой, поскольку в недалеком будущем сама ариманическая сущность воплотится на Земле. Мистерии Таотля видят в нашу эпоху свою цель в том, чтобы всячески способствовать той инкарнации, которая, похоже, состоится на американском континенте.


Рудольф Штайнер говорит, что инкарнацию Аримана предотвратить невозможно. Он имеет на нее право в силу высших законов развития. Но к ней можно и нужно подготовиться должным образом, для чего следует научиться распознавать, как ее готовят в современной цивилизации и какие предпосылки складывались для нее, начиная с древнейших времен. Человечество, некогда бывшее единым, после атлантической катастрофы разделилось надвое. Более отсталая его часть переселилась на запад, на американский континент, более передовая — на восток. Восточная часть подготовила воплощение Бога, Христа, но также и распяла Его. Однако Он победил смерть и ведет к этой победе каждого отдельного человека. Западная часть человечества подготовила воплощение величайшего ариманического посвященного. Посланец Света распял его и заклял его темную силу. Так встают в полярную противоположность величайшее зло и величайшее добро. Силой Христа величайшее зло — распятие Бога — претворено в величайшее благо — спасение человечества. С другой стороны, распятое зло не желает смиряться и надеется все же победить силы добра. В одной из лекций Рудольф Штайнер говорит, что множество душ древних американцев в XX в. воплощается в Европе. По закону реинкарнации души постоянно переходят из расы в расу, из народа в народ. И это правомерный процесс. Но души несут с собой свою карму. Поэтому, несомненно, вместе с душами древних американцев в Европу пришли и посвященные Таотля. И не они ли стоят у истоков колоссальных, бессмысленных с точки зрения обыкновенного гуманизма, убийств, что творились в Европе, в России, а потом и в Азии? Если это так, значит, Таотль-Ариман накопил огромную силу.


Другую задачу в эпоху души сознательной Ариман видит в овладении сознанием людей. Принудить христианские народы добровольно пойти на ритуальную смерть труднее, чем древних индейцев.


Как обнаружилось, лишь немногие перед смертью добровольно возглашали: "Да здравствует Таотль!" (в большевистских застенках). Но зато в эпоху самосознания можно понудить, причем духовно ищущую часть человечества, добровольно залезать в восьмую сферу с помощью ариманической науки посвящения. Ныне развитие подошло к моменту, когда подобно тому, как в древней Палестине решался вопрос спасения всего человечества, в современной Америке будет решаться вопрос его всеобщей гибели. Задача народов Европы — помочь ей пройти через это труднейшее испытание. Однако, к сожалению, происходит нечто противоположное: американский стандарт культуры, несущий в себе жало ариманической инкарнации, затопляет Европу, а сам заимствует у нее лишь наиболее нездоровые плоды.


В скором времени человечеству будет предложено самым непосредственным образом сделать выбор между Христом и Ариманом, который явится как ожидаемый в физической телесности мессия. Он постарается полностью затмить в сознании людей факт второго Пришествия Христа в мире эфирных сил, уже совершающийся в нашем столетии. Он также назовет себя Христом и нужно будет суметь отличить подлинного Христа от ложного, что без духовного познания сделать будет нелегко.


Таковы лишь некоторые существенные приметы кризиса нашей цивилизации. Нам осталось лишь в немногих словах дополнить их теми специфическими проявлениями оккультной жизни, с которыми мы сталкиваемся на востоке Европы. При этом мы должны специально подчеркнуть, что как в предыдущем изложении, так и теперь наш анализ темной стороны оккультизма не имеет ничего общего с его критикой с позиций диамата. Ибо, во-первых, последний сам темно оккультен по своей социальной сути, а во-вторых, сам по себе оккультизм, оккультное знание есть не только правомерный, но и наиболее существенный элемент человеческой культуры. Это не более чем ариманическая уловка, когда пытаются противопоставить оккультизму якобы "здоровое" материалистическое мировоззрение. На самом деле последнее оказывается лишь одной из худших форм оккультизма. Не лучше обстоит дело и с абстрактным идеализмом. В то же время, если оккультизм, духовное знание, является значительным элементом общечеловеческой культуры, то в нем, как и во всем другом, должны быть светлые и темные стороны. Помочь тем, кто желает в этом разобраться, и составляет задачу нашего введения, за которым последует изложение взглядов светлого эзотеризма на природу человека, поняв которую, мы обретем силы для понимания истинного смысла бытия.


Но вернемся к Восточной Европе. Здесь все более широкую известность получает книга Даниила Андреева "Роза мира" — оригинальное исследование, проведенное на основе собственного сверхчувственного опыта автора. Hет никаких оснований сомневаться в честности его намерений, однако без некоторых возражений книга не может быть принята. Первое из них сводится к тому, что Андреев при написании книги безоговорочно следовал за инспирациями некоего духа — о чем он говорит сам, — о природе которого он не имеет ни малейшего представления. Дух же этот люциферический. Поэтому все, о чем мы читаем в "Розе мира", есть плод не объективных духовных переживаний, а выражение взгляда Люцифера на царство Аримана, т.е. это односторонняя, искаженная духовная реальность.


Вторая ошибка Андреева заключается в том, что он нарушил то правило здорового оккультизма, согласно которому следует воздерживаться от описания того, что человек может пережить как "накипь" духовного мира (145; 24. III), дабы не открывать ей врата в сферу человеческого сознания, ибо тогда, поскольку сознание есть реальность, она обретает бытие в культурной и социальной жизни, где в современных условиях ей места лучше не предоставлять. Соблюдая это правило, Рудольф Штайнер почти ничего не сообщил о внутренних сферах Земли, о "накипи", о полуиллюзорном, но тем не менее весьма агрессивном мире существ, порожденном низменными проявлениями человеческой природы, уходящими в ариманизированную подприроду.


Люциферическая окраска присуща и другим проявлениям эзотерической жизни современной России. Так, в ходящей в самиздате книге под названием "Ищущим" (1982) можно прочесть утверждения такого рода: "в задачу Христа входит останавливать миры для всего человечества сразу, т.е. включение пралайи". — В этом, как мы знаем, видят свою задачу люциферические и ариманические духи, а не Христос.


В последние годы не только в самиздатскую, но и в официально публикуемую литературу все настойчивее вводится идея об "оккультном социализме". О ней пишет и неизвестный автор вышеназванной книги. "...Все социалистические и коммунистические идеи, — заявляет он, -— ...созвучны древним эзотерическим учениям", а существование "Союза республик является не чем иным, как Божественной волей". Такой идеи придерживаются также последователи Николая Рериха и агни-йоги. С завидным энтузиазмом они клеймят "узколобых" бюрократов, не желающих принести социализму огромную пользу признанием его оккультных подоснов. Что ж, такие подосновы действительно существуют, и они ждут своего исследователя, но когда их вскроют, то окажется, что тема эта звучит подобно другой, уже инагурированной французскими журналистами Повелем и Бержье, давшими ей название "оккультный рейх". В самом деле — да не будут на нас в обиде последователи Рериха, ибо дальше простого указания на факты мы не идем и, кроме того, признаем в Рерихе действительно незаурядного художника, — не авторами антиутопий и не политиками известного толка, а Н. Рерихом высказаны в его "Общине" такие руководящие положения: "Еда дважды в день достаточна. Долго за столом не сидим"; "условия таковы: полная перегруженность и сознание небезопасности жизни"; "труд без границ и принятие задач без отказа"; "в наших общинах осуждено всякое опаздывание"; "вы сокращаете язык ...вы отменяете личную заслугу ...вы отменяете храмы"[* А вот как характеризует православный клир Раджнеш: "...церковники. Все эти тараканы и крысы... реальные агенты капитализма".]; "необходимо проверить программы школ и усилить линию материально достоверного. ...Биология, астрофизика, химия привлекут внимание самого раннего детского мозга"; "живая координация между работником (его психической энергией) и станком должна быть применена в общинах труда"! и т. д. При этом: "Наши представители посетили Маркса в Мадриде и Ленина в Швейцарии... Оба вождя одинаково сказали: "Пусть скорее наступит Шамбала"." — Что ж, она и наступила. Ее природу уже в 20-е годы разглядел и описал в романе "Котлован" Андрей Платонов. Ну а нам, жителям конца столетия, известно, что потом в этом "котловане" происходило: был там и "труд без границ", и "небезопасность жизни", и проч.


Близко к воззрениям последователей Н.Рериха и агни-йогов примыкает также довольно популярное оккультное направление Гурджиева. Незабываемый образ этого "майстера" дает Луи Повель, лично проходивший в 30-е годы его так называемую "Школу гармоничного развития" в Фонтенбло, что под Парижем: на бруствере траншеи, которую в качестве эзотерического праксиса роет ученик, возвышается фигура учителя в начищенных до зеркального блеска сапогах, с хлыстом в руке. Взгляд его холоден и презрителен. А внизу — согбенная фигура с лопатой в руках.


Что касается проблемы противостояния материализма и идеализма, то она в Восточной Европе долгие годы подавалась совершенно экзистенциально, была уплотнена до зримого образа противостояния земного рая социализма и ада капитализма, что следует признать весьма последовательным, если исходить из принципа: бытие определяет сознание. Однако в последние годы, ввиду победы сознания над бытием, всплывают новые противостояния, якобы коренящиеся в старых традициях русской культуры. Сторонники новой полярной противоположности называют себя "неославянофилами" и "неозападниками", но то, чем они занимаются, вряд ли имеет хоть какое-то отношение к русской культуре и русским традициям. Иллюзия сходства возникает по той причине, что на бастионе "неославянофилов" речь начинают с интересов русского народа, заманивают почтительным отношением к церквям, школам. Однако делается это вовсе не ради восстановления духовных ценностей русской жизни. Ибо само Христианство, как считают там, есть, видите ли, всего лишь иудео-Христианство! На том бастионе манят назад (правда, делая по ходу идеологической борьбы поправки), в языческое прошлое с гербовыми богатырями, волхованием и кристальной чистотой группового сознания.


На бастионе "неозападников" речь заманчиво начинают с прав человека и духовной свободы. — Мы также за веротерпимость, — объявляют там, и добавляют: Но в таком случае никто не вправе показывать свой провинциализм и возражать против сексуальной революции, против поп-музыки или, тем более, — против психоанализа; все это только на пользу русскому народу. И вообще прекратите почвенные разговоры об исключительности вашего христианства. Оно ничем не лучше любой другой религии: буддизма, иудаизма, ислама и какого угодно, хоть африканского, верования. Если вы думаете иначе, то, значит, вы либо фанатики, либо националисты [29].


Необычайно трудно удержаться посередине меж этими бастионами. Но истинное место человека только там. Он должен его занимать уже в течение нескольких веков — от начала эпохи души сознательной. Замечательный образ этого положения мы находим во второй розенкрейцеровской алхимической печати.


рис.1


Атакующие справа и слева фигуры — это люциферические и ариманические силы. Будучи космическими антиподами, они в социальной жизни часто объединяются, что делает положение человека необычайно трудным и опасным. Беда всякому, уступившему натиску хотя бы одной из них. В то же время, их натиск есть непременное условие развития, развития индивидуального духа к свободе. Кто удерживает эти силы в равновесии, является истинным христианином; тогда через него совершается спасение мира и человечества. Неизменным образом раз и навсегда такого положения не удержать. Оно обязывает к непрестанной подвижности сознания, к познанию себя как триединого существа, обладающего телом, душой и духом, вплетенного в сложное, полное противоречий развитие. Древний призыв Мистерий: "Познай себя" — ныне означает: познай мир, который без тебя развиваться не может, и познай себя как не способного к развитию вне мира; ты триединый член этого мира, а над вами обоими — триединый Бог.


Углубляющий такое самопознание выдержит все испытания века, а "претерпевший до конца — спасется".


Дав нашей книге такое введение, мы, вероятно, лишились некоторой части читателей того, что последует за введением. Однако не наша в том вина. Подать себя приятным для всех образом — дело несложное, но бесчестное, если для этого нужно поступиться истиной.


ПРИМЕЧАНИЯ


1.    Р.Штайнер. Методические основы Антропософии. Сборник статей 1884-1901 гг. Дорнах (Швейцария), 1961, с.243—244. (нем.).


2.    Р.Штайнер. Истина и наука. Москва, изд-во "Духовное знание". 1913, с.14


3.    R.Steiner, Die Philosophie der Freiheit. Dornach/Schweiz, 1973, S.29.


4.    Ibid., c.88.


5.    Ibid., c.95.


6.    Р.Штайнер. Методические основы..., с.411.


7.    R.Steiner. Die Philosophie der Freiheit, S.250.


8.    Ibid, S.49.


9.    Таково было решение 8-го Вселенского собора, состоявшегося в IX в. по Р.Х. в Константинополе.


10.  А.Тонди. Иезуиты, Москва, 1955, с.296.


11.   См. А.Горбовский. "Книга гипотез". Отрывки опубликованы в журнале "Спутник" (Дайджест советской прессы и литературы), № 8, 1987.


12.  См. Драмы-Мистерии Рудольфа Штайнера.


13.  Heidegger, Holzwege. Frankf. а. М., 1963. S.69-70.


14.  К.Г.Юнг. Избранные труды по аналитической психологии. Под редакцией Э.Метнера. "Психологические типы", Цюрих, 1929, с.15.


15.  Там же, с.63.


16.  Там же, с.4.


17.  Там же, с.З.


18.  Там же, с.8, 474-475. 


19.   Там же. 


20.   Там же, с.404.


21.   Там же, с.406-408.


22.   К.Г.Юнг. Избранные труды... Либидо, его метаморфозы и символы. Цюрих, 1929, c.V—VI.


23.   Начнем мы с того, что посмотрим, действительно ли Юнг вносит что-то существенно новое в фрейдовский "пансексуализм". По поводу трактовки Фрейдом греческого мифа об Эдипе Юнг пишет: "Такое расширение взора имеет в себе нечто от откровения. ...на школьной скамье едва можно было удержать скептическую усмешку, сосчитывая нескромным образом возраст матроны Пенелопы... Не знали мы тогда... что мать может означать для сына всепожирающую страсть..." (с.2; здесь и далее цитируется "Либидо, ее метаморфозы и символы"). Однако, когда Юнг заявляет уже от себя: "Фаллос есть источник жизни и libido, великий создатель и чудотворец" (с.80), то это звучит всего лишь откровеннее и непристойнее, чем у Фрейда.


Позволив себе подобное, извлечь все остальное не составило для Юнга никакого труда: "...в начале была libido неразличимая и двуполая" (с. 135); "...изобретение добывания огня обязано стремлению поставить на место полового акта символ" (с.131); "...символы землепашества. В этой последней деятельности голод и кровосмешение переплетаются друг с другом" (с. 134).


Так это якобы было в далеком прошлом; но не иначе, по мнению Юнга, обстоит дело и в современной культуре. Например, в таинственной сцене нисхождения гетевского Фауста к Матерям он, оказывается, нуждается "в фаллическом волшебном жезле для того, чтобы совершить величайшее из чудес, именно создание Париса и Елены... при посредстве незаметного маленького инструмента" (с. 104). А вот доказательство:


"Мефистофель:    Вот ключ...
Фауст:    В руке растет, блестит, сверкает он".


В другом месте Юнг объясняет происхождение образа Агасфера. У суфиев, говорит он, встречается фигура, параллельная Агасферу, ее зовут аль-Хадир, или Хидгер — "вечно-юное" божество или полубожество. Старинные комментаторы, утверждает Юнг, отождествляли его с Илией. А Илия — это "своего рода Гелиос". Далее Юнг предлагает взять 3-й стих из 16-й главы Ев. от Матфея и сцену преображения Христа, и нам, как он считает, должно стать ясно, "что Христос стоит на одном уровне с Илией", хотя и не отождествлен с ним. И, "как мы видим, можно перебросить вполне удобно проходимые мосты от Христа через Илию к Хидгеру и Агасферу" (с. 172). И весь этот набор слов Юнг считает достаточно убедительным. — Почему? Да потому, что, кто знает, кто такой аль-Хадир, Агасфер, если и во Христа-то можно лишь верить и ничего не знать о нем? Невежество современников и этический индифферентизм — вот чем пользуется Юнг, сокрушая европейскую культуру с колоссальным успехом. Но "наука" Юнга построена по принципу: если уже переломана мебель и перебита посуда, то почему бы, наконец, не поджечь и весь дом?


Юнг признает в Христианстве наличие "мыслительных форм", "жизненной мудрости", которые "могут все еще быть полезными каким-нибудь образом". Но главным его недостатком, считает он, его "подводный камнем является злосчастное сцепление религии и морали (!) Вот что надлежит преодолеть". И Юнг это преодолевает. Он разъясняет: "Так как божественное в нас и есть libido, то мы не 
должны удивляться тому, что в нашей теологии мы захватили с собой из глубин веков образы седой старины, придавшие богу тройственный вид. Этого тройственного бога мы переняли из фаллической символики... Мужские половые органы составляют основу этой тройственности" (с. 177). Соответственно и "традиционное изображение распятия с Иоанном и Марией с двух сторон тесно примыкает к тому же кругу представлений, совершенно так же, как распятие с разбойниками" (с. 178). Наша вера в "религиозные символы" есть не что иное, как "бессознательная трансформация кровосмесительного желания" (с.207-208).


Однако из всего этого, как считает Юнг, вовсе не следует, что нужно отказаться от Христианства, ибо не следует забывать, что мы принимали его "для того, чтобы спастись, наконец, от грубости античного мира" (с.206).


Таков итог. Мы не станем приводить другие выкладки Юнга (а их у него множество), призванные "оздоровить" нашу психику, поскольку не рискуем более испытывать нравственное чувство и нервы читателя. Ведь даже самому Юнгу в конце концов от его собственных опусов становится не по себе. Представляется, как этот ученый, весь потный и багровый от стыда (легко ли выставить себя neglige перед всей образованной публикой начала XX века!), переходит к обороне и начинает оправдываться, чтобы в следующий момент сказать очередную пакость. "Нам не трудно понять возмущение, — говорит он, — поднимающееся против психоаналитического вскрывания действительности... Всегда и повсюду наталкиваешься на непристойный момент сексуальности, представляющийся каждому современному благомыслящему человеку как нечто грязное". Но что делать, если Христианство "является негативом сексуального культа в античном мире" (почему негатив и что такое в подобном контексте негатив — не разъясняется) и "блаженной памяти св.фаллос принимает почитание в сельских часовнях..." (с.204—206).


Можно, конечно, возразить Юнгу и по существу. Можно, например, показать, сколь возвышенны были культы и Мистерии в древности, в то время, как Юнг берет лишь их самые поздние, упадочные (и не повсеместные) формы. Можно было бы сослаться на Августина, назвавшего Платона и Аристотеля христианами до пришествия Христа. Можно было бы вспомнить моральный облик Сократа и т. д. Но делать все это нет смысла, ибо проблема заключается в декадентском, впадающем в варварство духе нашего времени и в самом Юнге, в его психике. Она у него патологична и потому, да простят нам это сравнение, во всякой выпуклости и вогнутости, где бы они не повстречались (рельеф местности здесь также не составляет исключения), он всегда видит одно и то же. И пусть нас не обвиняют в том, что мы вырвали цитаты из контекста. У  Юнга весь контекст таков. В него входишь, словно в густой чад; и он не убеждает, а морочит, притупляет и оглушает.


Ключ к пониманию патологии Юнга дает обращение к его биографии. Известно, что в раннем детстве он свалился с лестницы и сильно поранил голову. В другой раз он едва не упал с матерью в реку, где они могли бы утонуть. Он часто переживал в раннем детстве безотчетное чувство страха, и т. п. В своей автобиографии он рассказывает об одном сновидении, привидевшемся ему года в четыре. Ему приснилось, что он попал в подвал, в подземный свод, где он увидел некое гигантское древоподобное образование с чем-то вроде глаза на верхушке. Десятилетия спустя, уже обогащенный психоаналитическим опытом, он "догадался", что это был ритуальный фаллос, "подземный бог, о котором никогда не упоминают". И Юнг решает: "Через этот детский сон я был посвящен в царство тьмы (выделено нами. — Авт.) (C.G.Jung, Erinnerungen, Traeume, Gedanken, aufgezeichnet und herausgegeben von A.JafFe. Zuerich, 1963. S.21).


Так разве же не симптоматично, что оказать услугу в укреплении "подлинно религиозного ядра" нам пытается человек, заявляющий о том, что он был посвящен в "царство тьмы"? Его защитники, вероятно, скажут, что признание его не более чем гипербола, полет фантазии. Ведь в наше время таким образом можно уйти от ответственности за любые слова. Но тогда, не имея понятия о существе инициации, почему он берется судить о Мистериях и о самом Христианстве? Однако вернемся к нашему основному изложению, подчеркнув еще раз, что Христианство составляет главный объект юнговской "культурологии"; он не оставил в нем ни одного места, не втоптанного в грязь.


24.  C.G.Jung, Die Psychologie der unbewussten Prozessen. (В позднейших изданиях носит название: "Das Unbewusste im normalen und kranken Seelenleben). Kap.5. Zuerich, 1917, S.120.


25.  См. "Психологические типы". Предисловие Э.Метнера. (Прим. 14).


26.   К.Юнг. Психологические типы, с.177, 179.


27.   Н.С.Семенкин, Философия богоискательства. Критика религиозно-философских идей софиологов. Москва, Политиздат, 1986, с.7, 170—171.


28.   Lothar-Ruediger Lütge, Carlos Castaneda und die Lehren des Don Juan. 1986, Breslau, "Esotera Taschenbuecherei".


29.  Чтобы не быть все-таки обвиненными в предвзятости, мы приведем одно документальное свидетельство.


рис.2


Если это газетное объявление сравнить с тем, что происходит в Европе и Америке, то оно — сущая малость. Но кто понимает сложившиеся в Вост. Европе отношения и настроения, тот усмотрит в нем симптомы наихудшего рода.





Всё оглавление (в отдельном окне)

  Рейтинг SunHome.ru